чем они могут полниться, и я буду помнить об этом миг»; однако достаточно было надтреснутого колокольчика и блеянья козы, от которого колокольчик раскачивался у нее на шее, чтобы уголки губ Фила дрогнули в тревоге, и радость омыла слезами его глаза. Он не повернул головы в сторону скал, где блуждала его подружка, имя ее не сорвалось у него с губ от прилива чистых чувств; шестнадцатилетний подросток, вероятно, не догадывался, что можно позвать, чтобы разделить с ним нежданное блаженство, другого подростка, быть может, обремененного тем же…
— Эй, малыш!
Голос, окликнувший его, был молодой, властный.
Филипп обернулся, но не встал навстречу молодой даме, одетой во все белое, — она стояла в десяти шагах от него, воткнув в песок, покрытый водорослями, свою трость и погрузив в него высокие белые каблуки.
— Скажи-ка, малыш, здесь, по этой дороге, можно проехать на машине?
Филипп из вежливости поднялся, подошел к ней и вдруг покраснел, почувствовав на себе взгляд дамы, скользнувший по его голому торсу, овеваемому свежим ветром; она улыбнулась и переменила тон.
— Простите, мосье… мне кажется, мой шофер сбился с пути. А я предупреждала его… Ведь эта дорога оканчивается тропинкой, сбегающей к морю?
— Да, мадам. Это дорога водорослей.
— Водоросль? А далеко отсюда эта Водоросль?
Фил не смог удержаться от смеха, и дама в белом из вежливости улыбнулась:
— Я сказала что-то смешное? Берегитесь, я начну говорить вам «ты»: когда вы смеетесь, вам можно дать не больше двенадцати.
Однако она смотрела ему в глаза, как смотрят на взрослого мужчину.
— Мадам, я сказал: водорослей, а не Водоросль, дорога водорослей.
— Прекрасное объяснение, — одобрительно проговорила дама в белом, — я вам премного обязана.
Она смеялась по-мужски, снисходительным смехом, в котором читалось то же, что и в ее спокойном взгляде, и Филипп вдруг ощутил себя уставшим, слабым и уязвимым, его сковало чувство какой-то женской расслабленности, часто нападающей на юношу в присутствии взрослой женщины.
— Надеюсь, вы хорошо поохотились, мосье?
— Нет, мадам, не очень… То есть… У Венка больше креветок, чем у меня.
— А кто такое Венка? Ваша сестра?
— Нет, мадам, приятельница.
— Венка — иностранное имя?
— Нет… То есть… Это означает Барвинок.
— А она вашего возраста?
— Ей пятнадцать, а мне шестнадцать.
— Шестнадцать… — повторила дама в белом.
Она не объяснила, что хотела этим сказать, но спустя минуту добавила:
— У вас песок на щеке.
Он стал яростно тереть щеку, чуть ли не сдирая кожу, потом рука его снова упала.
«Я не чувствую больше своих рук, — подумал он. — Мне сейчас сделается дурно…»
Дама в белом отвела от Филиппа взгляд своих спокойных глаз и улыбнулась.
— А вот и Венка, — сказала она, указывая на дорогу; на повороте показалась Венка, она тащила за собой сеть в деревянном ободке и куртку Филиппа. — Что ж, до свидания, мосье?
— Фил, — машинально ответил он.
Она не подала ему руки, а лишь кивнула два или три раза, как женщина, отвечающая на какую-то свою сокровенную мысль словами «да, да». Она еще находилась в поле зрения, когда прибежала Венка.
— Фил? Что это за дама?
Движением плеч и всем своим видом он показал, что не знает.
— Как, ты ее не знаешь? Почему же тогда ты разговаривал с ней?
Филипп смерил свою подружку взглядом, в котором вновь сквозило лукавство и озорство. Он с радостью думал об их возрасте, их дружбе, уже поколебленной, о своем собственном деспотизме и горячей преданности Венка. Она была вся мокрая, из-под платья выглядывали разбитые в кровь коленки, как у святого Себастьяна, и несмотря на израненную кожу, они были великолепны; руки, как у помощника садовника или у юнги; шею ее охватывал зеленый платок, от блузки пахло сырыми раковинами. Цвет ее старого ворсистого берета не контрастировал с голубизной глаз, и, если б не ее беспокойный, ревнивый, красноречивый взгляд, она походила бы на ученика коллежа, одевшегося для шарады. Фил расхохотался, а Венка топнула ногой и бросила ему в лицо куртку.
— Так ты скажешь наконец?
Он небрежно просунул голые руки в проймы куртки.
— Дуреха! Это дама с машиной, она сбилась с пути. Машина здесь увязла. Я ей все объяснил.
— А…
Венка села и вытряхнула сандалии, откуда посыпались мокрые камушки.
— А почему она так быстро ретировалась, именно когда появилась я?
Филипп помедлил с ответом. Он втайне вновь смаковал свое впечатление от уверенности, скупости жестов, твердого взгляда незнакомки, ее рассеянной улыбки. Он вспомнил, что она всерьез назвала его «мосье». Однако он вспомнил также, как коротко произнесла она «Венка», слишком фамильярно и даже немного обидно. Он нахмурил брови, он брал под защиту свою безалаберную подружку, ее невинность. Он немного подумал и нашел двойственный ответ, удовлетворявший одновременно и его вкус к романтической тайне и ханжескую стыдливость юного буржуа:
— В общем она хорошо сделала, — ответил он.
V
Он попытался уговорить ее:
— Венка! Посмотри на меня! Дай мне руку… Думай о чем-нибудь другом!
Она отвернулась к окну и тихонько высвободила руку.
— Оставь меня. Я не знаю, что делать.
Августовский прилив принес с собой дожди, и они затопили окно. Земля кончалась там, у кромки песчаной лужайки. Еще один порыв ветра, еще немного подняться серой морской равнине, изборожденной волнами, и дом поплывет, как ковчег… Но Фил и Венка знали, что такое августовский прилив и его монотонный грохот и что такое сентябрьский прилив с его растрепанной белой гривой. Они знали, что там, где луг спускался к морю, пройти было невозможно, и все годы их детства бросали вызов пенистым валам, лениво извивавшимся на изъеденном берегу, где кончалось царство людей.
Фил открыл застекленную дверь, снова с силой захлопнул ее, подставил голову ветру, лоб его оросил мелкий дождь, который нагнала буря, — теплый морской дождь, немного соленый, плававший в воздухе, как дым. Он подобрал на террасе стальные шары, обитые гвоздями, самшитового поросенка, резиновый мячик. Он положил на свое место игрушки, уже больше не занимавшие его, — так укладывают маскарадные принадлежности, которым еще долго предстоит служить. В окне за ним следили глаза Барвинка, и казалось, что капли дождя, струившиеся по стеклу, — слезы, бегущие из ее беспокойных глаз яркого-голубого цвета, который оставался таким, несмотря ни на олово неба, ни на свинцовую зелень моря.
Фил сложил деревянные стулья, перевернул тростниковый стол. Он не улыбался своей подружке. Им уже давно не надо было улыбаться, чтобы нравиться друг другу, а сегодня к тому же — ничто не приглашало их радоваться.
«Еще несколько дней, три недели», — подумал Фил. Он
