Больше всего проблем при насаждении православия царская администрация встретила на территории Литовской православной епархии, которая тогда охватывала всю Центральную и Западную части нынешней Республики Беларусь (эти земли являлись исторической Литвой). Как признавал в частной переписке сам Семашко, здесь насчитывалось полтора миллиона католиков, поэтому 700 тысяч «воссоединенных» православных составляли менее половины от католического большинства, причем все «воссоединенные» — вчерашние униаты, которые жили «под продолжительнейшим влиянием иноверчества и иноземства». Тут соврал Семашко — вместо слов «под продолжительнейшим» следовало написать «всегда», поскольку никогда раньше коренное население Беларуси не было одной веры с жителями Московии или подданными их монарха.
Само слово «воссоединенные» ложно, так как никогда за всю историю Великого княжества Литовского униаты (ведь это они стали «воссоединенными») не присягали московским правителям. «Воссоединяться» можно только с тем, частью чего ты когда-то был. Но литвины (беларусы) никогда не были частью Московского улуса (который в Москве и сегодня называют «Святой Русью») и никогда не исповедовали ее государственную веру. В отличие от Москвы, в наших храмах не изображали на фресках рядом с Иисусом и апостолами великих ханов Золотой Орды, а потом царей Ивана «Грозного» и Бориса Годунова.
Огромное недовольство у вчерашних униатов, насильно «воссоединенных» с московской церковью, вызывало решение Святейшего Синода от 1859 года направлять в беларуские губернии из великорусских губерний священников «в виде МИССИОНЕРОВ для укрепления в православии присоединенных к восточной церкви». Само слово «миссионеры» в этом решении указывает на то, что речь идет о внедрении какой-то новой религии, ранее неизвестной коренному населению края.
Местных священников, бывших униатов, пользовавшихся уважением у единокровных верующих благодаря своей образованности и культуре, заменили тысячи бородатых финско-татарских проходимцев из российской глубинки. Никто из них не знал литвинского языка (беларуской «мовы»), к тому же они изумляли местных жителей своим бескультурьем, невежеством и пьянством.
Даже «Иуда-предатель» Иосиф Семашко (так его называли многие современники) назвал это решение высшей церковной власти России вредным и ошибочным.
Он пытался сдерживать нашествие московских попов, но с 1863 года, по инициативе губернатора-вешателя М. И. Муравьева, нашествие превратилось в потоп.
Тогда же «вешатель» переименовал Белоруссию в Северо-Западный край.
В середине второй половины XIX века оккупационная сущность навязанного беларусам московского православия не вызывала ни у кого сомнений. Паства беларуская, но почти все попы в церквах — пришлые. Довершал картину тот факт, что к середине второй половины XIX века в Беларуси не осталось ни одного архиерея из этнических беларусов, местных уроженцев.
Теоретик западнорусизма, профессор Санкт - Петербургской духовной академии Михаил Коялович (1828 - 1891), писал в 1873 году о съезде православных священников в Беларуси, что депутаты разделились на две части, обзывая друг друга «москалями-кацапами» и «поляками-униатами»[44]. Такие свары среди «воссоединенных» убедительно свидетельствовали об изначальной гнилости так называемого «воссоединения».
Одной из форм выражения верующими протеста против «воссоединения» стал массовый переход в католичество.
Например, в 1859 году в Литовской православной епархии в приходе деревни Клешели «совращено было в латинство до 300 человек», а в деревне Клястицы жители «оказали сопротивление совершению крестного хода по чину православной церкви».
Царский чиновник Помпей Батюшков, который с 1851 по 1869 год руководил Виленским учебным округом, упоминал в своих записках 100 православных прихожан местечка Порозово в Гродненской губернии, которые перешли в латинский обряд в 1858 году; там же в 1871 году выказали желание перейти в католичество уже 491 человек. Они проявили такое упорство в своем решении, что созданная царской администрацией для разбора дела специальная комиссия ничего не смогла изменить, ей пришлось признать 464 из них католиками, оставив без наказания.
Тут надо объяснить, что в царской России переход из православия в иную веру считался уголовным преступлением (!) и карался тюрьмой либо ссылкой, с конфискацией имущества. Оно и понятно: цари видели в иноверии отказ от присяги себе, то есть — бунт против самодержавия.
Историк Андрей Пятчиц писал в очерке ««Торжество» православия в Беларуси» (дайджест «Деды», выпуск 5):
«Во время встреч смоленского епископа Иосифа с жителями южных приходов Виленской губернии (ныне это северная часть Гродненской области) в 1871 году от владыки требовали — «некоторые со слезами, некоторые с неистовством» — перевода их в латинский обряд. В этом регионе нередки были случаи, когда православных священников (сами православные) не пускали в хаты, пугали ими детей, называя их «медведями» и «злою бородатою чучелой». Увидев православного священника (командированного из России), дети прятались или с криком убегали».
Детский испуг понятен — попы действительно выглядели ужасно. Большинство униатских священников брило бороду, а те, кто ее носили, то носили подстриженную, красивую. А вот у российских попов бороды были косматые («дикие»), вдобавок у многих немытые и вонючие.
Насчет бород интересен такой нюанс. Московские захватчики за время войны 1654 - 67 годов увели к себе в рабство 300 тысяч беларуских крестьян и мастеровых горожан. Так вот от этих бывших горожан-беларусов, привыкших брить лица по европейской традиции, стала и московитам передаваться мода на бритье. Но царю Алексею Михайловичу она показалась возмутительной, ибо была «перенятой от литвинов», и он издал указ, которым запретил московитам не только бриться, но и подравнивать бороды.
Забавно, что его сын Петр I издал указ противоположного содержания, которым запретил своим подданным носить бороду, даже ввел налог за право ношения бороды. Видимо, Петр посчитал обидным, что иностранны называют россиян «бородатыми чучелами», каковыми они стали в результате указа его отца. Тем не менее попы и в XIX веке следовали указу Алексея Федоровича, а не его сына Петра, так как РПЦ враждебно воспринимала петровскую модернизацию по образцу Западной Европы.
Олин из читателей нашей газеты в 2002 году высказал в письме такую мысль:
«Настоящий русский, каковым я себя считаю, должен иметь большую окладистую бороду».
Но на выборах мэра Санкт-Петербурга поражение одного из кандидатов местные политологи объясняли именно бородой:
«Санкт - Петербург — европейский город, и его жители не считают «своим» кандидата с сибирской бородой на лице. Пусть выдвигает свою кандидатуру в Сибири, а не у нас».
Получается, что и в Санкт-Петербурге такой типаж сегодня считают «бородатою чучелой».
Как село Куродичи стало селом Казанским
Как известно, ВКЛ отличалось веротерпимостью. В Российской империи все было наоборот. Там религия являлась важнейшим элементом ассимиляции нерусских народов и закрепления колониальной власти над ними. По оценкам демографов, из нынешнего русского этноса в 140 - 150 млн человек не менее 100 миллионов являются нерусскими в этническом смысле, это потомки людей, ассимилированных через веру после 1650 года. Русификация происходила автоматически: когда человек принимал веру РПЦ, он получал русское имя и фамилию, а при богослужениях использовался только церковнославянский язык — «родитель» современного русского языка. В результате «новые православные» постепенно, за два — три поколения, начинали считать себя «русскими».
Российские законы XIX века объявляли прямо:
«... как рожденным в православной вере, так и обратившимся к ней из других вер, запрещается отступить от нее и принять иную веру, хотя б то и христианскую».
Слова «православная вера» здесь не соответствуют реальности, так как в православии много региональных вариантов. Например, в православии Эфиопии, которое древнее московского примерно втрое, крестятся двумя перекрещенными пальцами и делают мальчикам обрезание. Под «православной верой» в Росии XIX века понимали исключительно свой собственный образец — московский, изначально несторианский.
