глядя Трехерну в глаза, она заговорила приглушенным голосом:
– Два года назад, когда мы расстались, вам казалось, что я не могу выбрать между вами и Джаспером. Я действительно колебалась, но вовсе не титул и состояние лежали на двух чашах весов, а долг и любовь. Мой отец, восторженный и наивный старик, вбил себе в голову, что я непременно должна сделаться леди. Для него во мне заключался весь мир. Он неумеренно гордился моей красотой; по его мнению, ни один мужчина без титула не был меня достоин. А я нежно любила его. Можете сомневаться, ведь в ваших глазах я эгоистична, своевольна и суетна, и все же я имею сердце, и при ином воспитании из меня могла бы получиться более добродетельная женщина. Впрочем, теперь это не имеет значения – слишком поздно. А вот второе место в моем сердце – после отца – занимали вы. Нет, слушайте, слушайте! Я должна оправдаться перед вами. Я не оскорблю честь генерала. Он добр, снисходителен, щедр, я уважаю его и благодарна ему; пока он жив, я буду ему верна.
– Если так, молчите. Не надо ворошить прошлое, Эдит. Пускай себе спит, так лучше для нас обоих, – начал Трехерн, однако миссис Сноудон властно перебила его.
– Нет, оно уснет не прежде, чем я договорю. Я любила вас, Морис! Среди распутных, праздных, жаждущих удовольствий мужчин, что увивались вокруг меня, вы единственный, как мне казалось, задумывались о будущем. Да, на первый взгляд, и вы вели такую же бесполезную, полную увеселений жизнь, но я угадывала в вас благородство, способность к геройским поступкам и правдивость. Я чувствовала, что вы поставили себе цель, что ваше настоящее – это каникулы, отсрочка, которую позволил себе юноша, прежде чем посвятить себя делу всей своей жизни. Это меня привлекло и покорило, ибо даже за короткий период вашего ко мне внимания вы явили искренность, которой до вас не являл ни один мой поклонник. Я хотела завоевать ваше уважение, я жаждала вашей любви, мечтала разделить с вами судьбу и доказать, что даже в моем характере – которым никто толком не занимался – дремлет сила, что я способна отказаться от легкомысленного прошлого ради честного будущего. Ах, Морис, если бы вы задержались хоть на неделю, я сейчас не была бы несчастна!
На последних словах Эдит Сноудон сорвалась на крик, и вся горечь утраченной любви, покоя и счастья была в этом крике. Эдит не заплакала – эти трагические глаза вообще крайне редко затуманивались слезами. Нет, она принялась в немом отчаянии заламывать руки, глядя на безлиственный, опустошенный морозом сад, словно он символизировал ее разрушенную жизнь.
Трехерн молчал. Едва не скрежеща зубами, он смотрел на далекого всадника – то был сэр Джаспер, совершавший ежедневную конную прогулку с бесшабашным азартом, как человек, которого не гнетут ни воспоминания, ни заботы.
Вдруг миссис Сноудон заговорила снова:
– Отец буквально заклинал меня выбрать вашего кузена. Наконец он велел мне это напрямик. Я не могла огорчить его, только вымолила себе немного времени, надеясь, что отец смягчится. Но пока я ждала, некое таинственное событие вынудило вас с кузеном покинуть Париж. За этим последовали кораблекрушение и ваш недуг, а также слухи, будто старый сэр Джаспер лишил наследства обоих племянников. Мне сказали, что вы умираете, и я сделалась марионеткой в руках отца. Я обещала связаться с вашим кузеном и принять его предложение, но отец скончался прежде, чем это случилось, и моя дальнейшая судьба стала мне безразлична.
Генерал Сноудон дружил с моим отцом. Он пожалел меня, он увидел, в каком плачевном положении я нахожусь, как я одинока, угадал мое отчаяние. Он утешил и поддержал меня, он меня спас. И когда он предложил мне свое сердце и свой дом, я приняла то и другое. Он знал, что я не смогу отплатить ему любовью, но как друг, как дочь буду служить ему и, насколько это в моих силах, сделаю счастливыми последние отпущенные ему годы. Когда я прослышала, что вы живы, искалечены и бедны, было уже поздно. Я рвалась к вам, чтобы жить ради вас. Брачные узы стали для меня тяжкими веригами, богатство меня душило, притом же я никому не могла поведать свою печаль и потому была несчастна вдвойне. Молчание и горе едва не свели меня с ума. И вот я увидела вас и знаю, что вы благополучны. В глазах вашей кузины я прочла любовь и не сомневаюсь, что перед вами – счастливая и спокойная жизнь. Пусть это служит мне утешением, ибо я должна выучиться сносить то, что мне уготовано.
Миссис Сноудон выдохлась. Бледная, она стала ходить взад-вперед по террасе, обуздывая охватившее ее волнение. Трехерн молчал, но сильное сердцебиение сопровождало его мысли:
«Она заметила, что Октавия меня любит! Женский глаз остер, одна женщина всегда угадает чувства в другой. Вот и Эдит подтвердила то, на что я лишь начал надеяться. И впрямь, моя кузина только что странно себя вела. Эннон ей неприятен, она стала робеть передо мной, чего раньше не было. Пожалуй, она действительно влюбилась, а если так… Помоги мне боже, что я говорю! Не для меня надежды, желания и мечты. Я должен отречься, я должен забыть».
Трехерн затих, и миссис Сноудон приблизилась к нему. Все еще бледная, она успела взять себя в руки и вполне собой владела. Унылая поза Трехерна, страдание в его лице обнадежили миссис Сноудон. Возможно, она ошиблась, возможно, Морис не влюблен в свою кузину, помнит прошлое и сожалеет об утрате сердца, которое она только что пред ним обнажила. Муж ее совсем ослабел, того и гляди умрет. И тогда она – свободная, богатая, красивая, молодая – станет для беспомощного, бедного и честолюбивого Трехерна тем, чем он пожелает. Разве не так? При всех своих грехах, Эдит Сноудон была великодушна. Картина будущего, нарисованная ее воображением, согрела ей сердце и утишила боль.
– Морис, – нежно заговорила она, становясь рядом с ним, – если я ошиблась на ваш счет, если неверно истолковала ваши чаяния, то это потому, что я не дерзаю чего-либо просить для себя. Но если наступит такое время, когда я буду вольна помочь вам деньгами или… или дать нечто другое… Только попросите, и все будет вашим!
Трехерн понял ее, пожалел и, видя, что она теперь вся – в этой отдаленной надежде, решил не мешать ей. Пускай утешается, пока может. Он заговорил серьезным и полным благодарности тоном, порывисто сжимая простертую к нему руку:
– Вы, как
