Читаем без скачивания Василий I. Книга первая - Борис Дедюхин

Неслыханно страшный удар обрушился на землю, расколол ее надвое… А Василий мчался на коне по голой раскаленной степи, не ощущая ни ветра, ни запахов, ни красок, — бесцветная степь, пронзительно-прозрачный воздух… И лошадь под ним бесцветна и бестелесна, и не скачет она — летит сквозь бесцветную же пустоту, летит без усилий, без всхрапываний, без ударов копыт о землю — тихо… Но так быстро летит!.. Вот уж бесцветная пустота пронеслась, пошла густая и вязкая синева, а впереди что-то желтое и жаркое, как костер…

— Княжич, жив? Ну, слава Тебе, Господи! — услышал Василий, открыл глаза: перед ним дорогое, обеспокоенное и мокрое от дождя лицо — столь долго копившаяся где-то там, на небе, влага вдруг обрушилась водопадом. Земля не успевала впитывать ее, и уже забулькали, зажурчали вокруг мутные от взбитой пыли ручьи, воздух насытился свежим запахом.

Василий узнал место — всего-то несколько саженей успел промчаться на лошади… Те же осокори и тополя… Вот только странный белый кол торчит — высокий, остроочиненный и окруженный зелеными рыхлыми валами. Тут только опамятовался, понял: никуда он не мчался, лошадь-неук сбросила его в тот момент, как только почувствовала на своей спине всадника.

— Молния вдарила, — объяснил Данила. — Айда Дмитрия Михайловича искать.

Поодаль, откинувшись навзничь, лежал Боброк. Из его груди торчала белая, как кость, длинная щепа. Большие и маленькие щепки разбитого тополя валялись повсюду на земле. Одной из них был убит наповал саврасый жеребенок той кобылы, на которую вскочил Василий.

Данила разорвал на полосы свою холщовую рубаху, выдернул глубоко засевшую между ребер щепу, стал перевязывать стонущего, но не потерявшего сознание Боброка.

— А я кровь заговорю! — воскликнул Василий. — Ты же меня учил!

Дмитрий Михайлович слабо улыбнулся.

— Тело — медно, кровь — железна. Тело — деревянно, кровь — оловянна. Аминь. Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных. — Василий трижды с большой верой повторил заговор, а Данила тем временем крепко стянул рану, из которой сочилась алая липкая кровь.

— На поле Куликовом озерцо было, — прикрыв глаза, обессиленным, но отчетливым голосом сказал Боброк, — в нем вода цвета карего с запахом дурным, но целительная. Мы в ней раны свои промывали, и Дмитрию Ивановичу той живой воды я приносил.

— Мы тебе тоже найдем живую воду, — успокаивал Данила Боброка дрожащим голосом, а сам торопливо вырубал две длинные жерди. Василию он велел нарезать побольше тальниковых веток. Затем проворно и ловко, словно бы не впервой занимался этим, переплел жерди гибким красноталом. Получились носилки. На них они вдвоем оттащили Дмитрия Михайловича в укромное место — спустились, осторожно шагая по скользкой глинистой земле, в ложбинку, где смешались в густых зарослях шиповник, ежевика, бересклет, волчье лыко. Дождевые потоки скопились в низине, образовав целое озеро. Ливень прекратился. Небо очистилось от туч совершенно, и солнце сияло в промытом небе ослепительно и спокойно.

Добрые глаза Дмитрия Михайловича под седыми густыми бровями то затухали, то снова высвечивались жизнью. Василию вспомнилась охота в Куньей волости, взгляд мытного сокола, умиравшего на руках у Серпуховского. И в глазах Боброка не было ни отчаяния, ни страха. Только вдруг слеза, крупная, отчетливая, соскользнула с ресниц на щеку. Сам Дмитрий Михайлович не заметил ее, глубоко и трудно попытался вздохнуть.

— Все-таки вас двое будет. Одна головня на шестке гаснет, а две и в поле курятся.

— Да что ты, полно тебе, Дмитрий Михайлович! — взмолился Бяконтов, едва сдерживая слезы.

— Княжич, сорви-ка мне ежевики, — прошептал Боброк изменившимся тающим голосом.

В пустыне нашей жизни, перед бездной смерти все, кажется, знает человек, все видит, а между тем сладка ему и минутная радость…

Василий шарил руками по переплетению влажных трав, нащупывая ягоду и не видя ничего от слез.

Лицо Боброка стало наливаться чернотой, на изборожденном глубокими морщинами лбу выступила испарина. Он прощально взглянул на скорбно сникших товарищей своих, из последних сил вымолвил:

— Помните, мертвеца не хоронить по захождении солнца, а стараться погрести, когда оно еще высоко на небоскате, ибо тогда он видит последнее солнце до общего воскресения. — Отвел слабеющий взгляд, оборотил его к бездонному небу, прошелестел затухающим голосом: — Сохрани младенца души моей и в кончине живота моего.

Могилу копали мечами молча и скоро, торопясь успеть, пока солнце еще высоко на небоскате.

Ратный меч Боброка, служивший ему верой и правдой и не раз оберегавший его от преждевременного сошествия в могилу, глубоко воткнули в землю в ногах покойного: и по грубым комьям земли, не лопатой копанным, и по стальному кресту этому всякий прохожий поймет, что похоронен здесь без домовины, без отпущения грехов и без вечного летья не простой мирянин — воин.

— Если бы я не вскочил сдуру на лошадь, если бы…

— Полно, княжич. Все живые люди всегда чувствуют себя виноватыми перед мертвыми только потому лишь, что они-то остались живы.

Солнце, умаявшееся за день, устало скатывалось за окоем, прощально оглядывая землю воспаленным оком.

Весь дальнейший путь, все свои надежды на добрый исход рискованного побега Василий с Данилой возлагали теперь на Петра-воеводу, которого надеялись отыскать в Подольской земле. По словам Боброка, этот воевода, известный ратными делами во имя русской земли и за это чтимый Дмитрием Донским, имел постоянные тайные сношения с Москвой и сообщал великому князю все, происходящее на западной границе и на временно отторгнутой от Руси земле, терзаемой недругами со всех сторон — татарами и венграми, поляками и литовцами. Некогда здесь, по Днестру до Дуная и по Южному Бугу вплоть до моря, жили славянские племена уличи и тиверцы, греки называли эту страну Великой Скуфью. История этих земель являла собой печальную картину постоянных войн и разоров, редкий год выдавался таким, чтобы правдивый летописец не отметил: «Бысть сеча зла». Русской крови проливалось больше или меньше, но не обходилось без нее, и лишь в считанные годы летописец с облегчением замечал: «В лето ничего не бысть». Кочевники постепенно теснили славян на запад и северо-запад, а Батый по возвращении из Венгрии миновал Подолию, и порабощение этой земли ордынцы стали проводить мирным путем. В то время как азиатские пришельцы водворялись в южной степной полосе, с запада надвигался другой хищник — Литва. Великий князь Ольгерд нанес кипчакам сильное поражение на Синих водах, однако степная часть Подолии осталась в руках Орды, и с той поры и литовцы, и татары стали величать себя владетелями этой исконно славянской земли.

Но все-таки это была своя страна, это была Русь. Когда поскитаешься по чужим землям, по-другому начинаешь постигать Родину.

— Неужели удалось? — все повторял вслух и про себя, все не мог поверить Василий, когда обошли они последний степной ордынский стан и углубились в лес.

Даже и воздух здесь иной, вызывающий восторг, медово-душистый. После мелкого и теплого ночного дождика лес, дубовый и вязовый, липовый, ольховый, с белыми, как в храме, столпами берез, в немом блаженстве пил каждым листочком синь неба и парную влагу предрассветного воздуха. Дятел в яркой красной шапочке тюкнул клювом, с дерева сорвался с легким хрустом осенний лист, и сразу весь лес стал оживать. Дятел повернул победно голову: дескать, здорово я долбанул! За первым листом снялся и еще один, на гусиную лапу похожий алый листик, и еще один, еще — весь лес начал полниться шорохом, сдержанным гулом. Дятел уж не хвастливо, но растерянно вертел головкой: неужто это все из-за меня?

Василий с Данилой закончили ночной переход и отдыхали на лесной опушке. Впереди на взгорке угадывались какие-то строения, а когда солнце высветило щербинки частокола и шеломчик низкой одноглавой церкви, поняли, что это монастырь: башня, рубленная в шесть углов, кельи, житницы, двое ворот. Обитель примостилась на скате горы в окружении могучих дубов. Служки затопили печь, и ветер принес вместе с негорьким дымом духмяный запах свежеиспеченного хлеба. Изредка слышался тонкий звон колокольцев — монастырские коровы вышли на пастбище. Кротость и благодать чувствовались во всем, казалось, здесь уж не может больше повстречаться человек недобрый.

Боброк упоминал про этот монастырек — как раз за ним, через речку, и дом Петра-воеводы должен находиться.

К счастью, так и оказалось. И первым человеком, который им встретился на другом берегу мелководной речки, оказался сам Петр. Он стоял в одиночестве на берегу, задумчиво зачесывая снизу вверх свою коротко остриженную бороду. Увидев незнакомых странников, не удивился и даже, кажется, не заинтересовался, стоя по-прежнему вполоборота к подходившим к нему с робостью и опаской Василию и Даниле.