– Я никогда не слышал об этом, – недоверчиво пробормотал Вистоплясов. – Никогда! А он?
– Кто? Наш мэтр? – переспросила я. – Сие мне неведомо. Конечно, он человек прогрессивный, однако душа его так устремлена к Господу, что он, пожалуй, счел бы мои рассказы дьявольским наваждением.
Вистоплясов встрепенулся.
– А это не так? – спросил он со странной интонацией.
– Я вам правду рассказываю, сударь! – обиделась я.
– Ну а еще одному человеку то же самое сможете рассказать? – спросил Вистоплясов живо. – Собственно, и прежде я имел в виду именно его, когда размышлял, слышал ли он об этом чуде.
– Кто же он?
– Мой друг и наставник.
– Наставник? – поразилась я. – А как же…
– Он мой друг и наставник! – твердо повторил Вистоплясов. – Необыкновенный человек! Никого, подобного ему, вы в жизни не видели и видеть не могли.
– Кто же он, как его зовут?
– Николай Кибальчич.
Так я впервые услышала это имя».
Нижний Новгород, наши дни
На самом деле все оказалось не так страшно, как можно было ожидать. Две двери первого этажа – такие пугающие, металлические, покрашенные жуткой, словно бы выцветше-кровавой краской двери, из-за которых, чудилось, исходит запах формалина и еще чего-то непередаваемо гнилостного, – оказались закрыты. Стараясь не глядеть по сторонам, Алена взбежала по узкой лесенке на второй этаж и вошла в длинный невзрачный коридор с дощатым, давно не крашенным полом. Двери по обеим сторонам коридора были облупленные, деревянные, кругом царил совершенно совковый неуют, болтались какие-то выцветшие плакатики на стенках, замшелые открытки: с Новым годом, 8-м Марта, Днем защитника отечества, тут же доживала свой век общипанная, пожелтелая традесканция… Пахло здесь, кстати, отнюдь не формалином, а… разогретыми щами.
Откуда-то вышел толстый серый кот, полосатый, как тельняшка, гладкий и сытый настолько, что еле лапами шевелил. Неужели со щей так отъелся? Взглянул на Алену задумчиво и плюхнулся на бок. Смотрел теперь требовательно, нагло – похоже, ждал, что она немедленно присядет на корточки и начнет чесать ему под шейкой, он уже и голову начал закидывать ждуще… Но Алена только легонько пощекотала его наглое пузо носком туфли. Был бы пес, она бы своего не упустила: она обожала собак, и это была, без преувеличения сказать, взаимная необъяснимая любовь. А кошки оставляли ее практически равнодушной.
Полосатый, видимо, это моментально просек, а потому собрался с силами, поднял раскормленное тельце с полу и с обиженным видом куда-то отбыл.
Из той комнаты, где он скрылся, в коридор выглянула худенькая женщина в белом халате, тихо ойкнула, увидев Алену и спросила:
– Вы к кому?
– Мне бы Калугина повидать, – робко сказала Алена.
– Наверное, Калужанина?
– Ой, да, извините.
– Да ничего, он все равно об этом не узнает, – усмехнулась женщина. – А впрочем, его фамилию все всегда путают, он привык. Вы родственница?
– Нет, я… я его совершенно не знаю, – почему-то испугалась Алена. – А что с ним такое?
– Да ничего с ним. – Теперь женщина откровенно хихикнула. – Я думала, вы родственница кого-нибудь оттуда… – И она ткнула указующим перстом вниз так, как обычно указывают вверх, в небеса, в миры иные.
– Господи помилуй, – пробормотала Алена, поняв, что имеется в виду. – Нет, я… по другому вопросу. Так можно Калужанина увидеть?
– Как бы он не был уже на вскрытии, – задумчиво сказала женщина, пристально рассматривая знаменитые серьги писательницы в виде морских звезд. – Хотя нет, полчасика у него еще есть. Никто не знает, где Николай Дмитриевич? – внезапно закричала она как-то очень громко, и тотчас за спиной Алены раздался негромкий, чуточку ворчливый мужской голос:
– Тихо, тихо, Таня, я здесь!
Алена обернулась и сначала никого не увидела перед собой, а потом поглядела чуть ниже и обнаружила не кого иного, как любителя чтения, соседа Алексея Стахеева.
Ну да, ну да, он же говорил, что гистолог!
Сейчас, в белом халате, он казался еще меньше, еще старше, лицо его было очень сильно изборождено морщинами. Ну сущий мудрый гном! Или они были не слишком-то мудрые, а скорее хитрые?
– К вам пришли, Николай Дмитриевич! – важно доложила женщина, бросила еще один взгляд на Аленины серьги и скрылась в своей комнате. Откуда немедленно донеслось такое громкое, можно сказать, оглушительное кошачье мурлыканье, что можно было сразу догадаться, чем она там теперь занимается. Чешет шейку толстому котяре, вот чем!
– Мир тесен! – радостно объявил Николай Дмитриевич. – Я не ошибся, вы знакомая Алексея Сергеевича, да? А я его сосед. Мы с вами виделись… позавчера вечерком, правда?
Да Боже ж ты мой, неужели только позавчера?! С тех пор, как принято выражаться, столько воды утекло… Алена добавила бы – воды Ахеронта, а может, и Стикса, невелика разница!
– Слушайте, да ведь это вы – писательница? – спросил Николай Дмитриевич. – И даже детективщица? О вас мне только что доктор Грунский звонил?
– Ну да.
– Отлично! – Николай Дмитриевич радостно потер руки. – Ну наконец-то хоть кто-то этим совпадением заинтересовался. Вам, как детективщице, должно быть интересно. Я пока понять не могу, в самом деле есть тут что-то странное или у меня, знаете, уже самопроизвольная трепанация черепа произошла, как у многих профессионалов. Давайте, проходите в мой кабинет!
Он схватил Алену под руку – пылкая напористость в таком, мягко говоря, миниатюрном мужчине была ужасно забавна – и втащил ее, как хлопотливый муравей замешкавшуюся гусеницу, в крошечную тесную комнатку с такими выцветшими шторами и такой обветшалой мебелью, что Алене немедленно захотелось ее покинуть. Но она пересилила себя и опустилась (вот именно – не села, а осторожненько опустилась!) на колченогий стул, положила на колени сумку, достала блокнот, ручку и приготовилась слушать.
– Итак, про Майю Климову, – сказал Николай Дмитриевич, садясь за письменный стол, ставя на него локти и подпирая подбородок. У него были очень яркие, очень темные глаза, которые так и сияли, глядя на Алену. – Вернее, про ее гистологию…
– А кстати, – смущенно пробормотала Алена, – что это за штука такая, а? Я в курсе, что у всех всегда после операций что-то берут на гистологию, но нельзя ли как-то…
– Договориться о терминах? – догадливо усмехнулся Николай Дмитриевич. – Конечно, можно. То есть начнем ad ovo, так сказать, с яйца? Знаете, когда я еще в университете учился, был совсем зелененьким студентиком, у нас был такой предмет – анатомия. На первой же лекции профессор нам сказал: «Анатомия – это наука о строении человеческого тела. А теперь я должен объяснить вам, что такое «наука», что такое «строение», что такое «человек» и что такое «тело». Что такое «о», я объяснять не буду…» Так и у нас, да? Итак, термин «гистология» – это от греческого «гистос», «гистион» – ткань то есть – является наукой о тканях многоклеточных животных и человека. В частности, мы, гистологи и в то же время патологоанатомы, исследуем состав тканей, отторгнутых от человеческого организма во время операции на предмет выявления недоброкачественных опухолей. Мы делаем такие срезы…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
