пятнами мужицких задниц, белевшими на грязном фоне. Только никто не улыбался. Даже бывалые солдаты вздыхали и прикидывали, что удар стального шомпола стоит десятка-двух шпицрутенов. Бабы и ребятишки выли. Одна из бабёнок бросилась на штыки, крича: «Пожалейте тятьку, ироды! Семьдесят лет старику! Не позорьте на старости лет!» Потом заорала на самого Каховского: «Что же ты делаешь, с…й выб…к? Взять тебя за х…, да об угол!» Полковник только кивнул, и дерзкая бабёнка была привязана рядом с мужиками. Один из унтеров вопросительно глянул на начальство.
— Десять, — скупо сообщил полковник. Потом уточнил: — По голой. Чтобы языком зря не молола. А в следующий раз языки будем вырывать.
Унтер радостно задрал подол на голову бабы. Посмеиваясь, пошлёпал её по круглой заднице, приговаривая: «Эх ты, дурочка! Вишь, зад-то какой круглый да ладный. Могла бы его и по-другому ублажать, а не железкой. Ладно, может, ещё после порки чего да и останется». Баба извернулась и плюнула в мерзавца. Тот заржал ещё громче.
— Приступайте, — скомандовал Каховский.
Под глухие стоны и кряхтенье мужиков, слёзы и крики женщин палачи вытащили из ружей шомпола и принялись бить крестьян. На десять профосов выпали сорок три мужика и одна баба. Итого — на каждого по четыре задницы. Пороли бережно, без оттяжки. Следы, разумеется, останутся. Да и сидеть мужики не смогут недели две. А вот если бы с оттяжкой, так от железного шомпола мясо до кости бы отлетало!
Женщина переносила порку более терпеливо, нежели мужики. Она не стонала и не кряхтела. Молчала. Только губу прикусила так, что из уголка рта потекла кровь. Но удара после пятого изловчилась и попыталась пнуть своего мучителя. Попала в то самое место, которое больше всего берегут мужчины. «Хозяйство» палача спасло то, что верёвка помешала распрямить ногу. Пятка у бабы только скользнула по причинному месту. Но неудачное сопротивление привело солдата в ярость.
— Ах ты, сучка, — злобно прорычал унтер. — Ну, сама напросилась!
Профос стал бить кончиком шомпола, а не плашмя. Первый же удар рассёк плоть не хуже иного клинка. В стороны полетели кровь и кусочки мяса. Унтер, войдя в кураж, сбился со счёта, нанеся бедняжке не десять, а гораздо больше ударов. Он даже не слышал приказов начальника и очнулся лишь от того, что его оттаскивали сослуживцы. А женщина уже была без сознания. Кажется, она и не дышала. Но никто не обратил на это внимания, потому что Каховский держал новую речь.
— Женщины, — обратился он к толпе рыдающих крестьянок. — Вы видели, что ваши мужья, братья и отцы страдают. Если не хотите, чтобы они страдали и дальше, то сейчас же должны принести всё то, что украли в доме управляющего. Даю вам на это, — он достал красивые золотые часы и потряс ими перед бабами, — ровно полчаса. Если не принесёте — будем пороть дальше!
Бабы, девки, старухи и дети развернулись и резво побежали по домам. Не прошло и десяти минут, как возвратились обратно. Очень скоро на площади выросла груда, в которую были свалены посуда, одежда и обувь. Постельное бельё соседствовало с сельскохозяйственным инвентарём, а напольные часы — с хомутами. В кучу стаскивалась и мебель. Четверо ребятишек покрепче тащили пианино. Уж на кой оно понадобилось пейзанам, чёрт их разберёт!
— Всё?! — грозно спросил полковник. — Врёте, сволочи. Не всё притащили!
— Так ведь, барин, не только мы брали, — принялась объяснять какая-то баба. — Из Хонькова и Петриневки тоже брали. Они и коней свели, и птицу, и коров!
— Ладно, — примирительно сказал Каховский. Потом, обернувшись к солдатам, скомандовал: — Поджигай!
— Как — поджигай? — не понял пожилой фельдфебель, попавший в «штрафники» за грубость по отношению к офицеру.
— Пусть видят, что нам важно не барахло, а закон и порядок. Мы что, с собой это всё потащим? Поджигай!
Фельдфебель посмотрел на кучу добра с сожалением. Но всё же слишком давно он был крестьянином, чтобы жалеть о такой утрате. Поэтому, быстро отыскав в груде какую-то книжку, разодрал её и стал высекать огонь. Листы бумаги нехотя занялись огоньком, а потом вспыхнули. Фельдфебель умело «кормил» разгоравшееся пламя книгами, потом — ножками от стульев. И, наконец, огнём занялись и бельё, и одежда, и инвентарь…
Подождав, пока пламя разгорится поярче и охватит всю кучу, Каховский скомандовал: — Отряд, стройся в походную колонну!
Усмирительно-карательный отряд двинулся дальше, в деревню Хоньково. На площади плачущие бабы отвязывали своих мужиков. Верёвки были схвачены «хитрыми» узлами, поэтому их пришлось резать. Но солдаты этого уже не видели. Как не видели и того, что несколько человек (в том числе и женщина) не выжили…
Следующая деревня, подлежащая «усмирению», находилась всего лишь в нескольких верстах. Можно было бы успеть и за день. Но из-за мороки с поркой и разговорами провозились до вечера. Каховский приказал становиться на ночлег. На всякий случай караулы были усилены, чтобы народ из поротой деревни не смог сообщить соседям об экспедиции.
В отличие от предыдущих ночлегов, удалось расположиться на соломе. Пока солдаты готовили лежаки и разводили костры для приготовления каши, полковник собрал офицеров.
— Что скажете, господа? — задал он риторический вопрос.
— Не слишком ли суровое наказание? — спросил штабс-капитан Круковский.
Штабс-капитан был известен своей мягкостью. Он и в каратели-то попал за то, что, командуя арестной командой, позволил уйти генерал-майору Рыльтке, известному своими антиправительственными рассуждениями.
— Вы считаете? — насмешливо обернулся к нему командир отряда. — Что же нам следовало делать? Может быть, сообщите мне?
— Не знаю, — глухо ответил штабс-капитан. — Что я могу сказать человеку, страдающему манией величия? А касательно ваших методов — даже ваш хвалёный Робеспьер не придумал бы большей мерзости.
Каховский внимательно посмотрел на штабс-капитана. Улыбка постепенно сходила с его лица.
— Вы отдаёте себе отчёт в том, что сейчас сказали? Знаете, что за это может быть?
—
