Он досчитал до десяти — при цифре семь зубы застучали, ибо Конел еще никогда не парашютировался, — и дернул за кольцо. Парашют раскрылся, резко рванул Конела вверх, и пилот облегченно выдохнул, огляделся и заприметил два столбика пламени, где разбились его преследователи, а затем увидел и яркий оранжевый цветок парашюта Искры. Итак, один за пятерых.
Услышав о случившемся, Гея побагровела.
— Он подверг опасности моедитя! — проревела она и принялась метаться взад и вперед по и без того вспаханным-перепаханным землям Преисподней. Всем пришлось поспешить, чтобы убраться с дороги. Многим повезло.
— Кому это, интересно, он служит? — гремела она. — Никакого риска! Никакого риска, когда речь идет о моем младенце! Разве я ясно об этом не сказала?
Раздались утвердительные выкрики. Болексы немедленно принялись подыскивать лучший ракурс, карабкаясь друг на друг будто жуки в банке.
Гея подняла руку — и настала мертвая тишина, если не считать жужжания камер. Богиня сжала кулак размером с товарный вагон, и молния обрушилась с неба, создавая вокруг нее пурпурные нимбы. С искаженным от гнева лицом Гея отвела руку назад, словно собралась бросить дротик, и действительно швырнула — только не дротик, а нечто вроде сгустка ненависти в сторону Мнемосины.
Высоко на центральном тросе с грохотом рванули топливные баки люфтмордера. Ночники и боковухи зашлись пламенем — и внезапно для себя поняли, что рванулись в свои первые и последние полеты, чтобы взорваться, когда кончится горючее. Четыре бомбадуля тоже вспыхнули. Происходящее вышло ярким и шумным и очень напоминало взрыв традиционного японского пиротехнического снаряда под милым названием «Букет хризантем». Когда все закончилось, в Гее остались лишь девять боевых групп люфтмордеров.
Робин, Крис и Сирокко увидели представление, и Сирокко осторожно его обогнула, но с троса уже не спустилось ничего, чтобы их преследовать. Тогда Сирокко убрала крылья так, что они почти слились с фюзеляжем, и направилась к месту, полному черного дыма. Она продолжала вызывать Конела, но ответа не получала.
Притормозив у двух одинаковых столбов дыма, Сирокко принялась кружить. Все трое страшно боялись выяснить, что один из двух погребальных костров отмечает могилы Конела и Искры.
Наконец в небо выползла сигнальная ракета, и тремя минутами позже Сирокко уже легко садилась. Она еще не успела выключить мотор, когда Крис и Робин, выпрыгнув из кабины, уже спешили навстречу двум фигурам.
Конел невесть как ухитрился подвернуть лодыжку. Сирокко и в голову не приходило, что такое возможно на мягком песке. Затем она вспомнила, что так и не удосужилась провести с ним парашютные тренировки, хотя множество раз собиралась.
Конел обнимал Искру за плечи, а та его — за пояс, и двигаться они умудрялись никак не медленнее, чем при четвертной гравитации человек может ходить. Искра была сантиметров на десять выше Конела, а у того на губах застыла дурацкая ухмылка. Сирокко даже призадумалась, так ли уж сильно болит его нога.
— Ну что, Сирокко, есть у нас время? — спросил он.
— Это как посмотреть. Так в чем дело? — Подумав про Адама, она решила, что лучше держаться поодаль на случай новой атаки бомбадулей. Потом она снова подумала про бомбадулей, и глаза ее нервно метнулись к небу. Из них тут отличная мишень.
— Внутри фюзеляжа, похоже, есть нечто, на что неплохо взглянуть. Вон там.
— Сейчас достану, — сказала Искра и отпустила Конела. Тот охнул, покачнулся и осел на песок. Все смотрели, как Искра бежит к останкам «стрекозы».
— Они в нас стреляли, — сказал Конел. — Стукачок не соврал.
Он рассказал им про атаку, как он сбил одного, вынудил еще двоих столкнуться и как вывел из игры еще двоих. Сирокко рассказала ему про взрыв, который Конел и Искра видели только издалека.
— Понятия не имею, что могло его вызвать, — добавила Сирокко. — Но рвануло именно в том месте, где обычно была база бомбадулей. Кроме того, рвануло не просто ракетное горючее. Там наверняка была куча взрывчатки, а быть может, и твердое ракетное топливо.
Искра, тяжело дыша, вернулась и показала всем остатки той твари, что пыталась ее укусить.
После взрыва штука слегка напоминала разрывную сигару. Гибкая полая трубка сантиметров десять в длину. Один конец был опален, а другой зазубрен и расширен. Искра указала на зазубренный конец.
— Здесь была головка, — пояснила она. — Наверное, она была твердая, потому что лязгнула, когда ударилась о пол. А вся штука дергалась как...
— Как рыба на днище лодки, — сказал Конел.
— Глаз у нее не было. Но пасть была, и она все пыталась меня укусить. Я наступила на нее, и голова взорвалась.
Сирокко взяла у Искры трубку. Она осторожно ее прощупала и понюхала обожженный конец.
— Это вроде реактивной пули, — наконец сказала она. — Думаю, она должна взрываться при ударе. И у нее наверняка чертовски крепкая головка, раз она сумела пробить корпус «стрекозы». Но видите — раз она гнется, то должна слегка самонаводиться после поджига. — Сирокко скривилась, затем взглянула на Искру. — Значит, говоришь, она взорвалась у тебя под ногой?
— Сверху была еще крага от бронежилета.
— И все-таки там было не достаточно заряда, чтобы оторвать тебе ногу. — Сирокко вздохнула, затем отшвырнула трубку прочь. — Но эта штука проделала дырку в полу. Друзья мои, бомбадуль может таскать на себе черт знает сколько таких мелких выродков. И мне они до хрена не нравятся.
Сирокко не пришло в голову ничего другого, как загрузить всех обратно б «богомола». Там она выслушала описание Конелом происшедшего глушения радара, а также формы бомбадуля, которого он сбил. Большинство перемен показались Сирокко специально задуманными для одурачивания радара — тот комплекс характеристик, что известен под названием «тихой сапы».
Затем «богомол» взлетел и снова направился на восток. Вскоре они уже засекли ангела и последовали за ним на дистанции в два километра. Одним глазом Сирокко поглядывала на радар, другим обозревала небо.
ЭПИЗОД XIX
В течение своего долгого полета через Океан Гея недвижно сидела в своем чудовищном кресле, глядя на ледяной запад и размышляя. Все обитатели Преисподней ходили на цыпочках. Такой они Гею никогда не видели. Вообще-то Гея была само веселье — даже если при этом на кого-то и наступала. Смех, да и только — как она с великими церемониями принимала всех этих проповедников, как упражнялась с этими жалкими болванами, пока их головы не были готовы разлететься на куски. Еще бы — они-то ведь думали, что Гея выкладывает всю эту мутоту лично для них, когда говорит, что пригласила их в Преисподнюю, — их лично, и только их, ибо ни у кого больше нет такого УГЛА ЗРЕНИЯ, никто больше не понимает смысла ВЕРЫ ИСТИННОЙ, кроме них, конкретных недоумков. И она спрашивала — не будут ли они так любезны, пожалуйста, допустить ее, ничтожную, до нешуточной АБСОЛЮТНОЙ ИСТИНЫ либо каким-то иным способом одарить ее своими блестящими прозрениями на предмет теологии? А потом, когда они и впрямь не на шутку заводились, она смотрела на них так, как опытный шулер смотрит на тузы, веером сыплющиеся из рукава какой-нибудь тупой деревенщины. Тогда гремело ее знаменитое «БОГОХУЛЬСТВО!» — и Гея откусывала проповедникам их безмозглые головы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
