«Я ухожу. Навсегда. Я не могу так больше. И не хочу. И дело даже не в Димке. То есть не только в нём. А в том, что я никому не нужна, кроме него. Ни тебе, ни тете Вале. И маме была не нужна. Как будто вместе с Аришей я для неё тоже умерла, только она этого не заметила и по мне не горевала. Я просто стала для вас никем, пустым местом. Да, у вас большое горе. Но и у меня горе не меньше. Думаешь, я не тоскую по Арише или по маме? Думаешь, можно забыть то, как я будила маму, а она лежала уже холодная? А я же тогда была совсем еще ребенком.
Ты хоть раз думал о том, что я ела, есть ли у меня одежда на зиму, как мне вообще живется? Никогда! А разве не об этом должны думать родители? А вот Димка думал! Он, а не ты, не мама, не Валя, обо мне заботится и беспокоится! Он – единственный, кому не всё равно, что со мной.
Так что ты не имеешь никакого морального права говорить, что я вас предала. Это вы меня предали. Ты меня предал, попросту забыл, что у тебя есть еще одна дочь. И не имеешь права от меня требовать, чтобы я с Димкой рассталась. Ты для меня за всю жизнь не сделал столько, сколько он за эти полгода.
И если я еще как-то могла терпеть твое равнодушие и даже пьянство, то побои – ни за что и никогда тебе не прощу. Ты зверски избил меня! За что? За то, что мы с Димкой любим друг друга! Димка не виноват в том, что случилось с Аришей. И я ни в чем не виновата. И за других мы расплачиваться не должны. Поэтому мы уезжаем. Не надо нас искать. Мы просто хотим быть вместе и подальше отсюда, от всех вас.
Я бы хотела сказать, что после этих побоев ты мне больше не отец. Но ты давно уже мне не отец. Я лучше буду считать, что мой папа – тот, который катал меня на плечах, заплетал косички в первом классе, придумывал для нас смешные истории. Но это не ты…».
Пока писала, я захлебывалась слезами, вспоминая себя маленькой, сестру, маму, молодого папу, нашу когда-то дружную семью. Просто стало так горько, так обидно, что всё это безвозвратно исчезло, будто никогда ничего и не было.
Письмо я оставила на кухонном столе, придавив солонкой. А тете Вале, решила, отправлю смску с автовокзала.
Подхватив дорожную сумку, неожиданно тяжеленькую, хотя складывала только самое необходимое, я выбежала из дома. На душе до сих пор был раздрай. Я шла на трамвайную остановку и до сих пор всхлипывала, утирала слезы варежкой и никак не могла их унять.
Правда, потом, на остановке, все же взяла себя в руки. Потому что люди вокруг стали на меня коситься.
С расстройства написала Димке сообщение, что жду трамвай, а чуть позже – что уже в пути. Он ответил:«У меня тоже уже подъехало такси. Выхожу. До скорой встречи».
И эти его слова странным образом меня успокоили. Я сказала себе: ну какого черта горюю о прошлом, когда мой любимый – самый лучший на земле. Когда он ради меня, ради нашей любви пошёл на такое, и совсем скоро мы будем вместе, вдвоем… только он и я…
На автовокзале было людно. Но это и хорошо – в толпе я чувствовала себя безопаснее. Угу, хмыкнула я про себя, как будто меня уже кинулись разыскивать все кому не лень. На самом деле, если нас и начнут искать, то только из-за Димы. Меня же отец вряд ли спохватится в ближайшие пару дней. Да и потом, скорее всего, забьёт на всё: сбежала и сбежала, ну и пусть, подумает он наверняка, ему же проще.
В зале ожидания сначала места мне не нашлось. Все сиденья были заняты. И я притулилась со своей сумкой рядом с газетным киоском. Но минут через пятнадцать зал на треть опустел. Люди потоком хлынули на выход. Видимо, приехал нужный рейс.
Я присела в дальнем ряду, чтобы не мозолить глаза двум полицейским, которые время от времени прохаживались поблизости. И хотя я внушала себе, что ничего противозаконного не делаю, мне уже восемнадцать и имею полное право ехать куда хочу – а всё равно их присутствие меня нервировало. Так и казалось, что они сейчас подойдут и спросят: «Девочка, ты что тут делаешь? Ты должна быть дома. А ну предъяви документы». Чушь, конечно, но… скорее бы уж Димка приехал.
А он опаздывал. Хотя нет, это я явилась раньше времени.
Я достала телефон и чертыхнулась с досады. Заряда в нём осталось всего двадцать процентов. Впрочем, этого хватит на час или даже два.
В зал ввалилась шумная пьяная толпа, и мне стало ещё больше не по себе. На меня они внимания не обращали, но само соседство с ними настораживало.
Ещё, как назло, захотелось есть. И пить. И в туалет. От нервов, что ли? Тем временем зал снова постепенно заполнялся, и я боялась, что если отойду, то потеряю место, или что Димка придет и мы разминемся. Хотя... он же тогда позвонит да и всё.
Я снова посмотрела на часы – вот теперь он уже точно опаздывал. Но я решила не накручивать себя раньше времени. Он живет далеко, за городом. А сейчас вечер, пробки, такси могло задержаться в пути. В общем, всякое бывает.
Около получаса я ещё ждала, ерзая на жестком сиденье. Потом пошла искать уборную. Вернулась – Димки все еще не было. А время, между тем, перевалило за восемь. Я написала ему сообщение:
«Где ты?»
Телефон убирать не стала – так и сидела с ним в руках, напряженно пялясь на экран в ожидании ответа. Но ответа не было. Я оставила ему ещё пару сообщений во всех мессенджерах – но он их даже не читал.
С каждой минутой его молчания у меня в душе стремительно нарастала паника. К половине девятого я уже просто сходила с ума.
