пять вытаскивала мелкие занозы и рассматривала-обнюхивала багровые дырочки в потемневшей коже. Я скоро стану похожа на дуршлаг.
Не смешно, между прочим, а нервное бульканье на губах — это так, пережиток магического перенапряжения и стресса в целом.
Но что ж я раньше-то об этом не знала, а? И смогу ли повторить при необходимости?
Отряхнувшись, я пролезла в образовавшуюся дыру в ограждении. Это только в первый раз закон и правила нарушать страшно. Там, на земле, я даже бумажку мимо урны бросить не могла, а тут надо же — из тюрьмы сбежала, забор поломала… Про воровство и убийство вообще молчу. Стремительно иду по наклонной.
Душой иду по наклонной, а тело, каким-то чудом ещё не окоченевшее, движется к дому с чёрными стёклами. Между тем Луава уже почти совсем коричневая, вполне себе некромантский закат.
Надо поторопиться. В мире, где есть магия, от жутких заброшенных домов тёмной ночью не следует ожидать ничего хорошего. Но ждать утра я не могу. На утро дней останется только семь.
В чёрном-чёрном Магре, под чёрным-чёрным небом стоит чёрный-чёрный дом. Там, за чёрной-чёрной дверью есть чёрная-чёрная комната с чёрным-чёрным столом. На столе стоит чёрный-чёрный гроб. К этому гробу подходит глупая-глупая девушка с чёрным-чёрным котом. А в гробу лежит Март с чёрными-чёрными ромбиками вплавленных в кожу висков камней, живой и невредимый, и в ус не дует, что он мне так чертовски нужен…
Я подошла к чёрной — действительно! — двери. Мрачно посмотрела на массивное металлическое кольцо дверной ручки, не деревянное, настоящий металл. Подняла и отпустила, стукнув по дверной поверхности. Один раз, другой, третий.
Может, и дверь распылить к Тирате… Или что я там с ней проделала? Или попробовать разбить окно, или…
Дверь вдруг открылась, и я зажмурилась от яркого, тёплого света, хлынувшего на тёмную сырую улицу изнутри.
* * *
Глаза привыкали к свету несколько бесконечно долгих мгновений, которые я не могла рассмотреть невысокий грузный силуэт человека, открывшего мне дверь. Инстинктивно сделала шаг вперёд, к теплу и свету, казавшимся такими безопасными и желанными.
Дверь глухо захлопнулась за спиной.
А потом в меня летит сноп огня, словно в безумном цирке со спятившим фокусником. Я отступаю назад, запинаюсь за вездесущего Ксамурра и падаю, только тем и спасаясь, реакция-то у меня никакая. Не хватало ещё только обгореть, спаси, Единая! — эта мысль придаёт мне нечеловеческую прыткость, и прямо на четвереньках я, как огромный паук, торопливо куда-то ползу зигзагами, то и дело натыкаясь на какую-то стоящую на полу мебель. Спиной чувствую очередной огненный всполох, несущийся вслед, и, кажется, выпадаю-таки из пространства, то исчезая, то появляясь снова, мечусь по холлу.
Нет, не паук — таракан! Дёрнула же какая-то хмыра меня туда сунуться… Вот сейчас как поджарят, и буду первым в Магре живым шашлыком.
В какой-то момент я ударяюсь плечом в дверь и практически вываливаюсь из холла, к сожалению, не на улицу, на свободу, а в какую-то другую комнату. Колобком прокатываюсь в самый её центр по мягкому ковру с густым ворсом, с ужасом думая о свежеполученных синяках, которые, возможно, никогда не заживут и о вероятной ссадине на щеке — результате плотного соприкосновения с чем-то острым и твёрдым…
Нашла о чём волноваться, когда вот-вот вовсе поджарят ни за что, ни про что!
Я инстинктивно заслонила лицо растопыренными пальцами с отросшими когтями, испытывая острое желание зашипеть, зарычать, оскалиться, как загнанный в угол зверь.
И увидела пар семь изумлённо распахнутых глаз.
Тряхнула головой, пытаясь сфокусироваться на окружающем пространстве.
Гостиная, просторная, метров шестьдесят будет, не меньше, с высокими, метра четыре, потолками, залитая мягким золотым пламенем из торшеров, высоких, изогнутых, как уличные фонари. Вероятно, чёрные стёкла были установлены не просто так: они не пропускали свет наружу, вот дом и казался необитаемым. На полу — ковёр, сшитый, судя по всему, из гигантских шкур, так и не разберёшь, если сидишь на нём, ожидая удара со всех сторон.
А со всех сторон — мягкие уютные диваны, на которых праздно расположились, по-домашнему поджав ноги и скинув обувь, какие-то люди.
С бокалами в руках. И тарелками.
В проёме застыла коренастая фигура неопределённого пола, возраста, даже не факт, что человеческая, чисто леший или кикимора из земных сказок… Волосы, спутанные и какие-то бурые, редкость для этого богатого на краски мира, свисали до пояса, закрывая лицо. Однако острый нос, торчащий из нечёсаных неопрятных патл, выдавал-таки принадлежность его обладателя к роду человеческому.
Одна из сидевших на диванах девиц тихонечко ойкнула.
— Ты чего вытворяешь, Милко! Спалить тут всё хочешь к хмыре?
— Шпионка, вражина, зачем пришла, кто такая, чего надо?! — скороговоркой ворчливо отозвалось существо, продемонстрировав и разумность, и владение человеческой речью. — Пришла, глазищами зыркает…
— Само ты вражина! — огрызнулась я, мимоходом отобразив невозмутимого Ксамурра, выглянувшего на мгновение из-за коротких ног существа. Осмотрела украдкой многострадальные руки — от бешеных скачек на четвереньках лучше, они, конечно, не стали, но и сквозных дыр хотя бы не наблюдалось. Лицо трогать не стала — что толку, если всё равно не исправишь.
— Как ты сюда попала? — кипятилось существо, несколько огненных искр упало на пол в опасной близости от пушистого ковра. Девушка, нет, пожалуй, уже молодая женщина, миловидная, с лицом сердечком и пышными волосами облачком, поднялась с дивана и ухватила искрящегося, как испорченная проводка, привратника под локоть. — Ворота же закрыты! Проверено, на два раза проверено!
— Иди, иди, Милко, отдыхай, мы сейчас с лиртой сами поговорим, и всё выясним, нас тут много, а она одна, не переживай, всё в порядке будет, —
