— Черт с ним, с изобретением, — рассердилась она. — Поставим на обычный традиционный цемент, а мой шеф пусть катится к черту!
Цемент, как ни говори, материал строительный, а потому меня полюбил — через пятнадцать лет зубной врач не отличил коронку от моих зубов. А что пережила, все мое, потому как, закончив дело, Марыся меня напутствовала:
— Теперь будет держаться, только не грызи сухарики или яблоки…
— Иисусе Христе!.. Яблоки!..
— Яблоки исхитрись откусывать коренными зубами, а не передними, — ворчливо посоветовала Алиция, когда я сообщила ей о моей трагедии. — Не слушай глупостей, Марыся делает отлично, а говорит невесть что. Ну уж орехи, пожалуй, коли щипцами, а не зубами…
A propos о зубах, давненько я не делала отступлений, посему воспользуюсь случаем и расскажу об одном пане, ехавшем в Варшаве на трамвае. В давке пихнули его на ступени, успел схватиться за поручень, на ногах устоял, а вставная челюсть у него вылетела на проезжую часть и прямо под машину, водитель от неожиданности так дернулся, что едва аварию не устроил.
У Алиции тоже был вставной зуб где-то сзади. Однажды мы собрались из дому, на улице она вдруг остановилась.
— Послушай, я не одета! — нервно пожаловалась она.
Я осмотрела ее — все на месте.
— Не вижу… Что ты не надела?
— Зуб забыла!
При следующем драматическом эпизоде меня не случилось, знаю по ее рассказу. Присутствовала на каком-то роскошном приеме, чихнула, вставной зуб выпал в суп.
— Господи Боже! — исполнилась я сочувствием. — И что ты сделала?
— Да ничего особенного. Конечно, достала зуб из супа — я ведь очень к нему привыкла…
Все тот же Амагер чуть не доконал меня во время приезда моего сына.
Приехал Ежи, само собой разумеется, в каникулы. Перед его приездом меня вдруг что-то кольнуло — полетела и купила медицинскую страховку. До сих пор ни про какие болезни думать не думала и медицинскими страховками голову себе не морочила. А тут вдруг напало: ни с того ни с сего помчалась и заплатила какую-то небольшую сумму. Страховка начиналась с определенного числа — через две недели.
Ежи приехал с больной рукой, приехал на четыре дня раньше, в пятницу, а страховка начиналась со вторника. До приезда ко мне жил в Подгуже, где перебросал вилами навоз, добровольно, никто его не неволил. На ладони натер волдырь, загноилось, местный пан доктор вскрыл и оставил как есть. Надрез быстро зарос, гной не имел выхода, началось воспаление. Ребенок приехал в пятницу еще в приличном состоянии, а в субботу вечером температура подскочила, по руке к плечу поползли красные полосы. Езус-Мария, я чуть сознание не потеряла, впереди воскресенье, в воскресенье Датское Королевство не функционирует, просто не существует, расслабляется на уик-энде, и привет! Ждать до понедельника… а вдруг ребенок умрет!..
Как продержались воскресный день, вообще не помню. Я напилась успокоительных, Ежи меня утешал, торжественно обещая не умирать, обещание выполнил, выжил, в понедельник утром полетели с ним в больницу — его отправили сразу же на вскрытие. Пришлось не только вскрывать, но и чистить от гноя рану и лечить антибиотиками. Операцию делали под местным наркозом, ребенок оставался в полном сознании, сквозь сжатые зубы говорил мне по-польски:
— Мать, что эти мясники делают, «Трибуну люду» в рану запихивают? Черт бы их побрал, держи меня за другую руку, а то я этому палачу двину по морде. Больница здесь или газетный киоск, откуда у них столько макулатуры?!..
Пожалуй, я произвела плохое впечатление и возбудила недоброжелательное отношение персонала: стоя над тяжело больным ребенком, не плакала, а нервно хихикала. Пан доктор с упреком информировал меня — успели мы буквально в последнюю минуту. И тут я с ужасом вспомнила: до войны такое заражение не лечили — или отрезали руку, или человек умирал. Я совсем раскисла и решила на ребенке не экономить.
На перевязки мы ходили ежедневно в течение недели, возвращались домой с галлоном грейпфрутового сока, медицинская страховка началась со вторника, за понедельник заплатила девяносто четыре кроны, дальше лечение шло даром, а стоило пятьсот сорок крон. Провидение позаботилось о моих финансах, так что могла побаловать ребенка.
Мы отправились за покупками, и, сдается, я достигла высот материнского самопожертвования.
Из-за нетипичных размеров моих детей знали уже во многих магазинах не только Варшавы, но и Европы. Продавец в Magazin du Nord [32] взглянул на меня, взглянул на сына и радостно изрек:
— Ах, так вот он, молодой человек, для которого вы покупали все такое дли-и-и-и-инное два года назад?
И опять мы покупали дли-и-и-и-инное. Роберт предъявлял бешеные требования, кончал гимназию Рейтана, уровень обучения высокий, и контингент учеников — сплошная золотая молодежь. За пятерку в конце года некий папаша купил сынку машину; плохой пример заразителен, Ежи тогда тоже потребовал было машину от меня.
— А кто купил машину, дитятко, папаша или мамаша? — осведомилась я ехидно.
— Папаша.
— Вот и отправляйся к папаше, пусть он и купит.
Дитятко тогда заткнулось. А тут усмотрело возможность сравнять счет и потребовало одеяний юного лорда. Покупка брюк породила цунами — расточительность расточительностью, но на портки за тысячу пятьсот крон у меня денег не было, а более дешевые имели неприемлемые недостатки, поначалу еще тихо, но с призвуками яростного рыка мы обсуждали недостатки гардероба.
— Мешок на заднице! — шипел мой сын. — Кубометр картошки можно засыпать!
— Отваливай от этой стойки! — рекомендовала я, скрипя зубами. — Тут от восьмисот и выше! Я здесь банков не граблю! Вон туда гляди!
— А там одно дерьмо! Не буду носить!
Примерил не менее двадцати пар брюк, в каждой
что-нибудь да не так, и когда в последних брюках, идеально сидевших, не по вкусу пришлись шлёвки — узки, видите ли, для модного ремня, — я психанула, давая себе ясный отчет: еще секунда, и совершу детоубийство. Мы зверски поссорились, я заявила: нет так нет, может ходить без порток, за эти деньги шедевра ему не рожу. Ребенок сквозь стиснутые зубы поносил капиталистический строй вообще и Датское Королевство в частности. С кровавым туманом в глазах я повернулась, чтобы уйти, и вдруг во мне что-то сломалось.
Боже мой, бедный ребенок, всю жизнь нелады с одеждой, приехал в скандинавскую страну с высоким уровнем жизни, обрадовался: оденется наконец как человек, а тут скучная серятина, ну как не разочароваться. Жалко мне его стало, ведь мой родной сын, еще, пожалуй, комплекс разовьется!
Я взяла себя в руки, отказалась от желания убить его на месте, повернулась к продавцу и посмотрела на него, наверное, страшным взглядом. Из словесной перебранки он не понял ни слова, но, разумеется, видел: того и гляди, в горло друг другу вцепимся, а ему возись с трупами. Смертельно перепуганный, он робко предложил сбегать на склад, лишь бы мы подождали, может, найдет что подходящее. Я согласилась. Он, видно, летел сломя голову, потому как вернулся через несколько минут с огромной кучей брюк, так что едва из-под нее виднелся. Огнедышащее дитятко примерило, и — о чудо! — брюки сидели идеально.
Из Magazin du Nord мы вышли в полном согласии, снабженные брюками, рубашками, пуловерами, кожаной курткой и купальным полотенцем, все в бежевых тонах, со вкусом подобранное. Ребенок расцвел, а я с удивлением обнаружила — все же кое-какие материнские чувства и мне не чужды: вместо того чтобы придушить на месте, купила ему множество вещей.
Второй раз мы поссорились из-за Копенгагена by night. Ребенок желал отправиться в город с дружком, а дружок тоже хорош. Кончил Рейтана, единственный сын, в вилле истерическая мамуся и любящая бабуля, папаша в Дании навсегда, семья богатая, милый мальчик из своей комнаты на втором этаже свирепым голосом орал вниз:
— Бабка!!! Чаю!!!
И бабуля свинячьей трусцой бежала с чайком для внучка.
Что такое безденежье, этот шалопай просто не понимал, учился только потому, что иначе не поехал бы к отцу. Приехал, проводил у отца каникулы, и с моим сыном столковались моментально. Я ничего не имела против, чтобы мое чудом спасенное дитятко развлеклось вечером, ночной Копенгаген ни малейших опасений у меня не вызывал. Выделила на эти цели целых пятьдесят крон, тут-то и разразился скандал — ребенок ожидал пятьсот. Кореш богатый, а он, Ежи, опять в качестве бедного родственника, что можно сделать на пятьдесят крон, шуточки шутишь! Подлая скупердяйка, а не мать!..
— Здесь не Париж, — ответила я сухо. — У меня больше денег нет.
— Вообще тогда не пойду!!!
— Не ходи. Я не настаиваю.
Сдался, взял пятьдесят крон, отправились. Вернулся далеко за полночь с поджатым хвостом, деньги даже остались.
— Тоже мне, ночная жизнь называется… — промямлил недовольно.
