— Гай, прекрати! Ты несешь детский вздор! — и она от него отодвинулась.
— И от того, что я когда-то ее любил, — добавил Гай, — любил все это, мне сейчас тошно.
Они остановились и посмотрели друг другу в глаза. Он должен был сказать это, здесь и сейчас, самые гадкие слова, какие мог найти. А еще ему хотелось претерпеть от осуждения со стороны Анны, которая вполне могла повернуться и уйти, предоставив ему заканчивать прогулку в одиночестве. Она пару раз уже оставляла его одного, когда он бывал глух к доводам рассудка.
Анна произнесла тем холодным бесцветным голосом, который внушал ему ужас, ибо свидетельствовал — Анна может бросить его и уже не вернуться:
— Порой я начинаю верить, что ты ее все еще любишь.
Он улыбнулся, и она смягчилась.
— Ох, Гай, — умоляющим жестом она выставила ладонь, и он взял ее в свои руки. — Ну когда же ты повзрослеешь!
— Я где-то читал, что чувства не взрослеют.
— Ты волен читать что угодно, но люди взрослеют вместе с их чувствами. Я это тебе докажу, даже если ради этого придется выложиться до конца.
Он разом почувствовал себя в безопасности.
— О чем другом мне сейчас прикажешь думать? — капризно спросил он, понижая голос.
— О том, что освобождение от нее никогда еще не было так близко, как теперь. А ты считаешь, о чем еще тебе положено думать?
Он запрокинул голову. На крыше какого-то здания красовалась большая розовая вывеска «Tome XX».[485] Его разобрало любопытство, что она означает, и он подумал спросить у Анны. Ему хотелось спросить у нее, почему все становится легче и проще, когда она рядом, но гордость не позволяла спрашивать об этом сейчас, да и вообще такой вопрос прозвучал бы риторически, Анна вряд ли смогла бы облечь ответ в слова, потому что сама и была этим ответом. Так было с первого дня их знакомства, которое состоялось дождливым днем в грязном подвальном этаже Нью-Йоркского института изящных искусств; он пришлепал с улицы и обратился к единственному живому существу, которое там застал, — к красному китайскому плащу с капюшоном. Плащ с капюшоном обернулся и сказал: «В 9-а можно попасть через первый этаж, не нужно было сюда и спускаться». Ее короткий веселый смех мгновенно и как по волшебству снял его раздражение. Он постепенно научился улыбаться, он побаивался ее и слегка презирал ее новый темно-зеленый автомобиль с открывающимся верхом. «Если живешь на Лонг-Айленде, — говорила Анна, — разумней всего обзавестись машиной». В те дни он презирал все на свете, и разного рода курсы были нужны ему лишь для того, чтобы убедиться, что он знает не меньше наставников, или выяснить, насколько быстро он способен усвоить материал, и перестать на них ходить. «Ты что, думаешь, можно куда-нибудь поступить без связей? Они тебя выставят в любую минуту, если не придешься по вкусу». В конце концов он с ней согласился и последовал ее совету — на год поступил в закрытую Архитектурную академию Димса в Бруклине: у ее отца оказался знакомый в совете директоров.
— Я знаю, ты ей наделен, Гай, — вдруг сказала Анна, нарушив долгое молчание, — способностью быть невероятно счастливым.
Гай торопливо кивнул, хотя Анна на него не смотрела. Ему почему-то сделалось стыдно. У Анны такая способность была. Она счастлива сейчас, была счастливой до того, как с ним познакомилась, и если что-то на минуту и омрачает ее счастье, так это он с его проблемами. Он тоже станет счастливым, когда они заживут вместе. Он ей об этом сказал, но сейчас не мог заставить себя повторить.
— Что это? — спросил он.
Их взорам открылось круглое стеклянное здание под деревьями парка Чапультепек.
— Ботанический сад, — ответила Анна.
Внутри не было ни души, даже служителя. Пахло теплой свежей землей. Они походили по саду, читая неудобопроизносимые названия растений, родиной которых вполне могла быть другая планета. У Анны среди них было любимое. По ее словам, она следила, как оно растет, на протяжении трех лет, что приезжала с отцом летом в Мехико.
— Только я даже не могу запомнить эти названия, — призналась она.
— А чем тебе их кормить?
Они пообедали в «Сэнборне» с матерью Анны и побродили по магазину, пока миссис Фолкнер не подошло время удалиться для послеобеденного сна. Миссис Фолкнер была худой нервно-энергичной женщиной ростом с Анну и для своих лет столь же привлекательной. Гай относился к ней с нежностью, потому что и она с нежностью относилась к нему. Поначалу Гай рисовал себе всякие чудовищные препятствия, которые ему будут чинить состоятельные родители Анны, но ни одно из его опасений не подтвердилось, и мало-помалу он их отбросил. Вечером все четверо отправились на концерт в «Bellas Arties»,[486] а затем поужинали в ресторане «Леди Балтимор» через дорогу от «Ритца».
Фолкнеры были разочарованы, что он не сможет провести с ними лето в Акапулько. Отец Анны, крупный импортер, собирался строить на тамошнем пирсе пакгауз.
— Трудно ожидать, что его заинтересует пакгауз, если он займется строительством целого загородного клуба, — заметила миссис Фолкнер.
Гай ничего не сказал. Он не мог поднять на Анну глаза. Он просил Анну не сообщать родителям про Палм-Бич до его отъезда. Куда он отправится на следующей неделе? Можно поехать в Чикаго позаниматься пару месяцев. В Нью-Йорке он сдал свои пожитки на хранение и должен был сообщить хозяйке, как быть с квартирой — сохранить за ним или нет. Если он отправится в Чикаго, то, возможно, удастся встретиться с великим Свариненом[487] в Ивестоне и с Тимом О’Флаэрти, еще не добившимся широкого признания молодым архитектором, в которого Гай, однако же, верил. В Чикаго могут подвернуться один-два заказа. Мысль о Нью-Йорке без Анны невероятно его угнетала.
Миссис Фолкнер положила ладонь ему на руку и рассмеялась:
— Да предложи ему перестроить весь Нью-Йорк, он и то не улыбнется, правда, Гай?
Он ее не слышал. Ему хотелось погулять с Анной после концерта, но она настояла, чтобы он поднялся в их номер в «Ритце» поглядеть на шелковый халат, который она купила для двоюродного брата Тедди и собиралась отправить на другой день. Для прогулки, разумеется, не осталось времени.
Он остановился в гостинице «Монтекарло» в десяти кварталах от отеля «Ритц». Гостиница, большое облупленное здание, смахивала на бывшую генеральскую резиденцию. Попасть в нее можно было по широкой подъездной дороге, вымощенной черно-белой кафельной плиткой наподобие пола в ванной. Дорога вливалась в огромный темный холл, тоже с полом из кафеля. Бар там смахивал на пещеру, а в ресторане никогда не было ни души. Мраморная в пятнах лестница вилась по стенам внутреннего дворика; поднимаясь по ней накануне следом за коридорным, Гай видел через распахнутые двери и окна японскую супружескую пару за игрой в карты, коленопреклоненную женщину за молитвой, постояльцев, пишущих письма за столиками или просто стоящих у себя в номерах с потерянным выражением попавших в плен. Какое-то мужественное уныние и неуловимое обещание сверхъестественного были разлиты в воздухе, давили на психику, и Гаю гостиница сразу понравилась, хотя Фолкнеры, в том числе и Анна, поддевали его по поводу этого выбора.
Дешевая угловая комнатушка с окном во двор, которую он снял, была забита крашенной в розовый и коричневый цвета мебелью, располагала постелью, похожей на опрокинутый торт, и ванной в конце коридора. Внизу во дворике где-то беспрерывно капало, а спущенная вода время от времени шумно низвергалась в унитазы тропическим ливнем.
Вернувшись из «Ритца», Гай выложил наручные часы, подарок Анны, на розовую тумбочку у постели, а ключи и бумажник — на поцарапанный комод, как сделал бы у себя дома. Устроившись в постели с мексиканской газетой и книгой по английской архитектуре, которую он днем раскопал в книжной лавке «Аламеда», он почувствовал полное удовлетворение. После второй атаки на испанский язык он откинулся на подушку и лежал, разглядывая безобразную комнату и прислушиваясь к напоминающим крысиную возню шумам, что производили постояльцы на разных этажах. Интересно, что именно привлекло его в этой гостинице? Погружение в отвратительную, лишенную удобств, недостойную человека жизнь, чтобы извлечь из этого новый стимул сражаться с нею оружием своей профессии? Или ощущение укрытости от Мириам? Здесь его будет трудней отыскать, чем в «Ритце».
