все не заканчивался.
На Версаль опустился вечер. Осунувшийся Людовик, словно съежившись под тяжестью черного траурного камзола, сидел в кресле. Перед ним, словно два обвинителя, возвышались главные советники — герцоги де Бовилье и де Шеврёз. День скорби незаметно перетек в день принятия решений, и главный вопрос касался тех, кто сейчас томился под замком в своих апартаментах, — русских.
— Итак, господа, — тихим, почти шелестящим голосом произнес король, — что мы с ними делаем?
Герцог де Бовилье, строгий моралист, заговорил первым. Его слова были осторожны.
— Ваше Величество, ситуация крайне деликатная. С одной стороны, эти люди — еретики, преданы анафеме. Их присутствие здесь — оскорбление для благочестивой Франции. С другой стороны, они прибыли как гости. Нарушить законы гостеприимства, даже по отношению к таким, как они, — значит, замарать имя короля в самом начале его славного правления.
Он сделал паузу, подбирая слова.
— Посему, я полагаю, единственно верный путь — путь чести. Мы должны немедленно выслать их. Обеспечить сильный эскорт до границы с германскими землями. И там… предоставить их собственной судьбе. Так мы и сохраним лицо, и избавимся от проблемы. Франция умоет руки.
— Умоет руки⁈ — вмешался де Шеврёз, и в его голосе прозвучала ядовитая усмешка. Он не выдержал этой осторожной эквилибристики. — Мы умоемся кровью, герцог, если проявим сейчас слабость! Какая честь по отношению к врагам Христа⁈ Они объявлены вне закона самим Папой! На них не распространяются никакие законы, кроме Божьего суда!
Его глаза загорелись фанатичным огнем.
— Я предлагаю путь справедливости! Арестовать! Всех, от царя до последнего конюха. Забрать их дьявольские машины и передать их — и самих пленников — в руки Святой Коалиции. Это принесет нам благодарность и Папы, и Императора! Это покажет всему миру, что новый король Франции — истинный защитник веры, а не торгаш, как его предшественник!
Последние слова он произнес с нажимом, и это был прямой удар по де Бовилье, слуге старого режима. Старик побледнел, но промолчал.
Слушая, Людовик метался взглядом от одного герцога к другому. Путь чести звучал благородно, но ощущался слабостью. Путь веры гремел громко и правильно, но пугал своей бесповоротностью. Обвинение в сторону отца он проигнорировал, ему было все равно, ведь отец его оставил с такими пролблемами.
Неожиданно для де Бовилье, де Шеврёз сделал свой ход. Он подошел к королю почти вплотную, понизив голос.
— Но есть и третий путь, сир, о котором страшно даже говорить. Однако вы — король. И вы должны знать все.
Людовик подался вперед, заинтригованный.
— Что, если… — де Шеврёз оглянулся на дверь, — мы их не отдадим? Арестуем, да. И объявим об этом всему миру. Но пленников оставим у себя.
Де Бовилье удивленно вскинул брови.
— Зачем? — прошептал король.
— Ради их секретов, Ваше Величество, — де Шеврёз хмыкнул. — Эти машины… этот барон-чернокнижник… Подумайте, сир! Если мы заставим его говорить… если мы выведаем секреты его стали, пороха… Франция станет неуязвимой. Нам не нужны будут ни дружба с Веной, ни с Лондоном. Мы сами сможем диктовать свою волю всему миру! Мы завершим дело, которое не успел ваш великий отец!
Тишина. Третий путь. Путь греха, обмана, но путь неслыханного, абсолютного могущества. Он предлагал предать всех — и русских, и «Коалицию», — но взамен получить власть, о которой Людовик XIV мог только мечтать. В глазах нового короля на мгновение вспыхнул алчный огонек. Впервые за весь день он забыл о своей апатии.
Перед Людовиком, человеком, всю жизнь избегавшим принятия решений, легли три дороги: путь чести, ведущий к спокойствию; путь веры, ведущий к славе; и путь силы, ведущий к невиданному могуществу.
Он медленно поднял глаза, глядя на жену, мадам де Ментенон, неподвижно сидевшую в углу. Она была его совестью, его разумом, его волей. Он искал в ее глазах ответ.
— Франсуаза, — его голос прозвучал почти по-детски, полный страха и надежды. — Что мне делать?
Она молчала.
Глава 9
Ночь. За толстой броней «Бурлака» завывал ветер, швыряя в стальную обшивку редкие капли дождя. Они барабанили с унылой монотонностью метронома, будто отсчитывая наши последние часы в этом проклятом месте. В тесном отсеке повисла гнетущая тишина. Мрачный, как грозовая туча, Пётр вертел в руках какую-то шестеренку, машинально проверяя пальцем остроту зубцов — жест человека, привыкшего действовать, а не ждать. Я же, уткнувшись взглядом в испещренную пометками карту, тщетно пытался отыскать в этой паутине дорог хоть какую-то лазейку. Весь день мы бились над этой задачей: выехать из города невозможно, добиться аудиенции у нового дофина — тем более. Тупик.
Прорезавший тишину тихий, почти неслышный стук в дверь заставил нас обоих вздрогнуть. Стоявший в тени Ушаков тут же материализовался у входа, его рука сама легла на рукоять пистолета. Там явно был не враг, иначе караул не пропустил бы.
— Кто там?
— Это я. Де Торси.
Мы с Петром обменялись быстрыми взглядами. Когда Ушаков отпер засов, в отсек шагнул маркиз де Торси — осунувшийся, без парадного парика, в простом дорожном камзоле. Всесильный министр за одну ночь превратился в собственную тень. Вид у него был, как у человека, который не спал и всю ночь прислушивался к тому, как за дверью точат ножи.
— Прошу прощения за поздний визит, господа, — тихо произнес маркиз. — Времени у нас мало. Вернее — у вас.
Подойдя к столу, он бросил взгляд на нашу карту, усеянную перечеркнутыми маршрутами.
— Я пришел не как министр, а как человек, давший слово своему покойному королю. Какое решение примет новый двор, мне неведомо. Зато я знаю, о чем уже кричат на всех углах в Париже.
Усталый взгляд маркиза впился в нас.
— Вас обвиняют в смерти Людовика. Слухи эти распространяются целенаправленно, через проповедников в церквях и платных горлопанов на площадях. Готовят народ. Думаю, вы и сами догадываетесь, к чему.
Пётр медленно поднял голову, его глаза опасно сузились.
— Мой совет, — де Торси понизил голос, — бегите. Прямо сейчас, пока еще есть хоть малейший шанс. Дороги на восток уже перекрываются. Однако южное направление, куда вы и собирались, на Орлеан, пока относительно свободно. Быть может, еще успеете проскочить.
Он поклонился и направился к выходу. На пороге маркиз на мгновение задержался.
— Прощайте.
Дверь за ним закрылась. Пётр молчал, тяжело дыша. Затем медленно поднялся, подошел к столу и со всей силы обрушил на него кулак. Карта подпрыгнула, чернильница опрокинулась, и уродливое черное пятно начало расползаться по пергаменту, пожирая Францию.
— Бегите⁈ — прорычал он. — Я⁈ Император⁈ Словно
