Читаем без скачивания Вечный сдвиг. Повести и рассказы - Елена Макарова

Вечный сдвиг

Мы с Колей недобрали и изобрели вечный двигатель.

Витек, продай его за бутылку, – говорит Коля, – на черта он нам сдался, и без него тесно.

За бутылку чего? – спрашиваю. За «Макарова». У Кольки фамилия Макаров, он только эту и пьет. Из уважения к своим предкам-колхозникам. Киббуцникам, по-нашему.

Пошел я продавать вечный двигатель. Вот штука, несу ее, а она работает, на ходу.

Поднялся на лифте на двенадцатый этаж. Отдел патентов. Из окна виден Мидрехов – центральная улица Иерусалима. Но я в окно не смотрю – боюсь высоты. Ставлю на стол изобретение. Работает.

Волнуюсь. Не за машину, за иврит. Сейчас как начнут кишки выворачивать, то объясни, се покажи, а нам всего-то на «Макарова» надо, символически. Чтоб было чувство чего-то сделанного. Не тяп-ляп, на века.

Так я даме и сказал. Дама велела подать кофе. Я добавил, без молока. И без сахара. Боц.

Принесла мне боц, раскрыла папку.

Я приготовился.

Спрашивает, что это такое. Отвечаю: мехонит летамид – машина навсегда. Не знаю, как сказать «вечный» и «двигатель».

Записывает. Посматривает на изобретение. Работает.

Номер Теудат Зеута, то есть паспорта.

Мое ли это изобретение?

Мое!

Имя супервайзера?

Витек. Витек Вайнтрубер.

Кто он?

Кто? Сосед по схар дире, то есть по съемной квартире.

Кто еще с вами?

Да никого…

Назовите имена.

Какие имена? Да любые. Я смекнул. И назвал. Получим с Витьком на всех. А пропьем сами.

Она распечатала, с компьютера.

Я расписался.

С вас, говорю по нахалке, 25 шекелей.

Она говорит, получите письмо по почте. И это забирайте.

Видно, ни фига не поняла про «мехонит лятамид».

Обошел я с вечным двигателем десяток офисов. Устал, еле ноги волочу, а ему хоть бы хны. Работает, никаких сбоев.

Пришел Витек, пригорюнился. И денег не дали, и места убавилось. Я говорю, надо ждать писем. Но Витек ждать не хотел и не желал.

Понесли мы его на базар.

Идем по фруктовым рядам, облизываемся, от запахов в носу щекочет. Пристроились, наконец, около бухарского еврея с коврами, кричим – покупайте вечный двигатель, изобретение века, покупайте вечный двигатель!

Забрала нас полиция. Мы, якобы, не заплатили за место.

Завели на нас дело, выписали штраф.

Выпили мы воды из-под крана, отерли лбы туалетной бумагой, всю дорогу домой горевали – ну зачем человеческий мозг изобретает такие никчемные вещи, которые и на базаре-то продать некому! Ну чего бы нам не изобрести самовар, электрическую грелку?!

Э, говорит Витек, это умники изобрели, а мы с тобой – дураки. Из наших дурацких мозгов все эти отбросы и вылазят. Живем, с хлеба на воду перебиваемся. Овощи в конце дня на базаре берем за бесценок.

Вечному двигателю до нас и дела нет. Работает и занимает место.

Прошло полгода – и вот письмо! Мы на иврите не читаем, побежали к старику-соседу напротив.

В письме наше изобретение было названо вентилятором нового типа. Старик нас зауважал. А дома у него было очень душно. Витек смекнул и говорит: папаша, купите у нас этот вентилятор. Работает бесшумно, и вечно.

Несите, говорит, посмотрим.

Но я-то знаю, что от него никакого проку.

Витек говорит: чулок привяжем. Привязали – правда стало дуть.

Старик купил у нас вечный двигатель за две бутылки – доверие к родному печатному слову.

Я побежал за водкой. Все-таки, думал я еще на трезвую голову, ничего не возникает из ничего и ничто в ничто не превращается. Наше изобретение пристроено!

После первой бутылки Витек говорит: а давай-ка изобретем настоящий вентилятор, давай, Колян, неужели не потянем?!

Сели, покумекали, взялись за железки.

Наутро – опять вечный двигатель, правда покомпактнее первого.

Что тут сказать —

так у нас с Витьком поставлены мозги

такие мы с Витьком

нацеленные в вечность

– куда мы всей душой отсюда и стремимся.

Сателлит в очаге

Он хочет спасти мир.

Создать подпольный комитет по борьбе с американским тоталитаризмом, причем центр этой организации должен быть в Восточном Иерусалиме, где обитают христиане, не эти жиды пархатые, из которых он сам.

Утром он заявляется, без звонка (человек, который хочет спасти мир, должен быть предельно осторожен с телефонными звонками и почтовыми отправлениями), локти прижаты к торсу, ладонь вывернута, как на египетских рельефах, в ней вместо птички сигарета. В другой руке портфель, в нем – материалы обличительного характера.

Ты плохо выглядишь, у тебя болит голова, – говорит он мне, и это правда. Стоит его увидеть…

Он садится на стул, молча курит, временами вздрагивает, как бы пытаясь освободить свои покатые плечи от апокалиптического груза, – он пришел ко мне с очень серьезным предложением – он просит меня стать пресс-секретарем их общества. Только потому, что я знаю иврит и английский. Я нужен им в качестве переводчика. К тому же я умею держать язык за зубами.

Сколько там у вас народу? – спрашиваю я, вылезая из-под одеяла.

Савелий кусает губы, указывает на потолок.

Нормальный у меня потолок, высокий.

Лучи, – говорит он, – от собак. Имеется в виду, конечно, Шабак, израильская разведка. Шабак направляет на Савелия лучи, читает его мысли, отравляет табак в сигаретах, в таких условиях важно сохранять полную конспирацию, имена не называть.

Он выходит на балкон. Смотрит со второго этажа на обреченный народ, безмозглый до предела, самоубийцы, слуги америкашек, этим нужна зона на Ближнем Востоке, сателлит в очаге, и ты посмотри на них – жрут с утра до вечера, сосут колу, сами не хрена не делают, но и другим не дают. Мы-то хоть и мудаки что приехали сюда, но у нас еще что-то осталось в черепушках. Назад бы надо, в Россию, поддержать своих, а то завис тут, ох завис!

Пока он смотрит сверху вниз на это безобразие – пешеходную зону на улице Бен-Иегуда, с ее кафе и магазинами, с уличными музыкантами и прочими гадостями, я успеваю принять душ, побриться и сварить кофе. Как его выпроводить? Понятно, только сумасшедший может быть так озабочен судьбой планеты. Ведь он не получает денег из фонда развития ЮНЕСКО. Бессребреник.

Савелий возвращается с балкона, кладет передо мной лист бумаги. На нем написано: Дулин Смертянский Трахман. 10 утра, Алекс.

Но мне нужно в Тель-Авив сдавать перевод.

Я позвал людей, ситуация взрывоопасная. Мы на краю пропасти. Савелий садится на матрац рядом со мной. У меня нет стола. Ему неудобно, ему надо хотя бы обо что-то опереться спиной.

Я ходил утром в храм, – Савелий отворачивает кромку футболки – там у него крест, – хотел принять христианство, вот…

Принял?

Шабак! Шабаки! С ними примешь! У тебя нечего принять?

Нет. (Пить ему нельзя, загремит.)

Он опускает глаза, чмокает толстыми губами.

А свининка у тебя есть? Ха!

И свининки нету.

Так ты тоже с ними… с этими… пархатыми…

И тут приходит следующий, доктор Дулин. С факсовым рулоном о преследовании олимовской интеллигенции в израильском обществе. Доктор Дулин самодоволен, у него десятки патентов. Спросите на что, я вам не отвечу. И не потому что не помню спросонья, потому что – не знаю. Все-таки это разные вещи – знать и помнить.

Нельзя молчать, надо давать отпор! – заявляет доктор Дулин, плюхаясь на мою кровать. – Где стулья? Посмотри, как ты живешь, образованный русский интеллигент, синхронный переводчик! Ты даешь им сесть себе на голову!

Входит Смертянский, без стука. Несет на вытянутых руках свою бороду. Иначе – оступится. Руки у него всегда заняты – и документы распиханы по карманам. Я никогда не пересчитывал карманы Смертянского. Их содержимое покрывает мою кровать – снежное поле бумаги с прорастающими из нее плевелами, – видимо, кроме внешних карманов в обилии имеются внутренние, невидимые, их, наверное, пришила с изнанки его жена, перед тем как сбежала с мудаком-марокканцем, это не мои слова, это устойчивое выражение Смертянского.

– Где Савелий? – Смертянский деловит.

Дулин в этом ему не уступает. Они приводят Савелия с балкона. Оказывается, он там уже успел оплевать изрядное количество «досов». Одному попал прямо в стакан с апельсиновым соком. Чуть было нашего Трахмана не оплевал!

– Промахнулся! – смеется Савелий всем телом, смех утихает, тело продолжает смеяться, живот Савелия объемистостью напоминает живот Будды, – то есть его телесность по-буддийски приземлена, дух же, заключенный в сдвинутых лопатках, явно норовит улизнуть от тела.

Трахман волосат изысканно – на шее черные колечки, усы – локонами.

Такая террористическая организация.

Трахман навел порядок на полу, разложил пуфики, – садитесь, товарищи – и за работу!

Я отдаю им комнату под штаб. Я еду в Тель-Авив, мои милые гости. Да, милые. Я не иронизирую. Я на самом деле преклоняюсь перед людьми, у которых есть хоть какие-нибудь желания. У меня желаний нет давно. Разве что закрыться ото всех, читать дюдики и курить травку. Из-за этого меня бросили Клара и Вика. Они больше не могли смотреть, как я погибаю в эмиграции, опускаюсь на свое собственное дно. Так они сказали, правда не помню Клара это была или Вика, – собственное дно. То есть предполагается существование и не собственного. Видимо, с этим, общественным, сражаются мои щелкоперы. Они сумасшедшие, но зато у них есть желания.