— Приходила, но дело не в этом, — ответила Мария, с нарастающим беспокойством глядя на сына. Ей казалось, что хорошенькое личико Джулио опухает у нее на глазах.
— Пойду искать врача. — Немезио вышел, даже не надевая пальто, и бросился вниз по лестнице как сумасшедший.
Мария знала, где он возьмет деньги, чтобы заплатить доктору: у Перфедии, у своего друга-пекаря, но именно эти постоянные займы у него, походившие на нищенство, были ей отвратительны.
Через полчаса вернулся Немезио с врачом, с ними были и Перфедия с Бьянкой.
— Ничего страшного с этим молодым человеком, — сказал врач, внимательно осмотрев ребенка. Это был мужчина лет пятидесяти, со спокойным взглядом много повидавшего человека.
— Что с ним? — спросила Мария, немного успокоившись уже самим присутствием доктора.
— Свинка, — улыбаясь, ответил тот. — Банальнейшая свинка.
— Что я должна делать?
— Ничего. Держать его в тепле, хорошо укрыть, натирать понемногу этой мазью, которую я выпишу, и ждать, пока болезнь сама пройдет.
Он вымыл руки в тазике и вытер их чистым полотенцем, которое Мария достала из ящика специально для него. Он был так любезен, что задержался, чтобы выпить стаканчик и поговорить о празднике, о снеге, о погоде, но когда Немезио попытался перевести разговор на политику, доктор попрощался и вышел.
Мария посмотрела на Перфедию.
— Я уже расплатился, — кивнул пекарь успокоительно.
— Мы вам отдадим, — сказала Мария, покраснев.
— Ну о чем ты думаешь, — ласково прервала ее Бьянка.
— Сегодня ты мне, завтра я тебе, — сказал Немезио, обращая все в шутку. Теперь, когда опасность миновала, он снова повеселел.
— Всегда сегодня, — съязвила Мария, — и всегда тебе.
Когда друзья вышли, она уложила ребенка в ивовую корзину и вернулась к прерванному разговору.
— Как только Джулио поправится, — сказала она, — я ухожу.
— Давай поговорим, когда он поправится, — поморщился Немезио. Он взял два куска угля, открыл кочергой железную дверцу печки и бросил их в ее раскаленное нутро. Мария подождала, пока муж закончит эту несложную операцию и, встав напротив него и глядя ему прямо в глаза, сказала:
— Я не собираюсь дискутировать по этому поводу с тобой. Я только сообщаю тебе, что я намерена сделать.
— А ребенок? — спросил он гневным тоном.
— Ребенок уедет со мной.
По улице с грохотом проехала повозка уборщика снега.
— А как ты думаешь прокормить его?
— Я буду работать.
Она раздельно сказала эти три слова, и Немезио прекрасно понял их смысл.
— Ты хочешь сказать, что я не в состоянии прокормить своего ребенка?
Мария усмехнулась.
— Разве ты не понимаешь, что сам ты большой ребенок? — Она говорила без обиды, без возмущения, как о чем-то, что невозможно исправить, что нужно принимать как есть.
— Поговорим завтра, хорошо? — Сила и решительность, которые так ярко проявлялись у него вовне, у Марии были внутри. И сейчас, когда он пытался не очень уверенно ей возражать, он видел, что в ее блестящих светло-карих глазах таилась бесповоротная решимость, та самая, которую он ощутил, когда, еще девушкой, она уехала с ним, несмотря на проклятия матери.
— Больше нам говорить не о чем, — заключила Мария, дотронувшись до его лица с синяками и ссадинами. — Одного сумасшедшего циркача в семье достаточно, тебе не кажется?
Было маловероятно, чтобы она передумала: последняя капля переполнила чашу.
— А пока ты будешь пропадать на работе, — спросил он, — с кем останется Джулио? — Они сидели по разные стороны стола, в центре которого горела керосиновая лампа.
— С моей матерью, — ответила Мария. — Она не хочет видеть тебя, но ребенка примет, как собственного сына.
— А если я по-настоящему устроюсь? — спросил он вызывающе.
— Сначала сделай это, а там видно будет. — Она смотрела на него грустным и трезвым взглядом матери, имеющей умного и способного сына, который, однако же, плохо учится и потому никак не может закончить школу.
— Но если я найду постоянное место? — настаивал он.
— Я по-прежнему твоя жена, — сказала она. — Ведь ты прекрасно знаешь, что я люблю тебя.
— И все будет, как прежде? — он улыбался, но ему хотелось плакать.
— Знаешь, Немезио, что-то сломалось у нас, — искренне сказала она, — и притворяться, что все так же, как раньше, было бы нечестно. Это не значит, однако, что нельзя восстановить прежнее равновесие. Но тут пусть решает судьба. — Она в последнее время много читала и стала лучше выражать свои мысли. Этим она была обязана Немезио.
— Договоримся, что пока ты возвращаешься в Милан к своей матери, а как только я найду постоянную работу, я приеду за тобой.
— Как только ты найдешь постоянную работу, — уточнила она, — мы вот так же сядем за стол и снова поговорим об этом.
Мария ожидала, что будет труднее убедить его, и у нее возникло подозрение, а не скрывается ли за этой разумной уступчивостью неосознанное желание освободиться от семьи. Они спали в одной постели, но уже много дней не занимались любовью, потому что Марии, удрученной заботами, было не до этого, да и Немезио возвращался по вечерам слишком поздно. К тому же она боялась нового зачатия, помня историю его матери, рожавшей год за годом подряд двадцать лет.
На другой день, гораздо больше, чем у ребенка, вспухло лицо у самого Немезио, и явно не от полученных в драке ударов.
— Но… что это с тобой? — поразилась Мария.
Немезио схватился руками за голову и пошел к зеркалу.
— Я похож на Бенито Муссолини, — сказал он, выпятив грудь и жестикулируя точно так же, как этот диктатор во время своих речей в палаццо Венеция. — Смотри, какая мощная нижняя челюсть.
Это было так похоже и так смешно, что беспокойство на лице Марии сменилось улыбкой.
— Ты и в самом деле точно, как он, — согласилась она, разражаясь веселым смехом.
— Только Господь Бог может сломить неукротимую волю фашистов! — продекламировал Немезио, позируя перед зеркалом. — А люди и обстоятельства — никогда!
— У тебя тоже свинка, — сказала Мария, которая перед лицом такой смешной, но малоопасной болезни могла позволить себе пошутить. — Урсус, самый сильный человек в мире, сраженный коварной и страшной свинкой.
Ухаживая за мужем и сыном, она снова сделалась ласковой и заботливой, как всегда. Воспрянувший духом Немезио уже подумал было, что решение вернуться в Милан забыто ею. Но, как только врач объявил о том, что болезнь отступила, Мария без лишних слов собрала чемодан.
— Завтра я уезжаю, — заявила она.
