Читаем без скачивания Вперед, гвардия! - Олег Селянкин

— Держи, товарищ майор, вставляй новый запал и бросай снова, — сказал Миша, протягивая Козлову гранату.

Козлов машинально взял ее, так же машинально выбросил пробитый запал и только тогда облегчил душу руганью и вытер пот тыльной стороной ладони. Смущенно посмеиваясь, на поляну потянулись моряки. От недавней сонливости не осталось и следа.

Позднее, уже сидя в землянке, Козлов подробно расспросил Мишу, и тот сознался, что давно приметил а овраге полуразвалившийся блиндаж, думал, что комбат будет долго разносить матросов, решил воспользоваться моментом и вздремнуть. Уже залезая в блиндаж, он услышал знакомый щелчок, оглянулся и увидел падающую гранату. Миша припал к земле, мысленно сосчитал через ноль до трех и тогда выскочил из укрытия. Дальнейшее видели все.

— Очень нехорошо, когда у командира автомат не стреляет или в гранате запал не сработает, — закончил он. — Матрос может думать — плохо командир оружие знает.

— А если бы она около тебя взорвалась? — воскликнул Козлов.

— Теорию вероятности знаешь? Сколько гранат надо бросить, чтобы в блиндаж случайно попасть? — усмехнувшись, спросил Аверьянц.

Вот этот самый Миша теперь вышел на охоту за фашистским снайпером.

Козлов снял руку с телефона, потер виски и подошел к амбразуре, прорубленной в фундаменте. До серой, как и небо сегодня, реки — рукой подать. Вдали чуть видны катера. Сейчас они молчат, но Козлов с благодарностью смотрит на них: если бы не они, туго пришлось бы десантникам, и особенно в первый день. Катера тогда тишком вешли в Пину и так дружно ударили вдоль берега, что противник очистил его, отошел к вокзалу.

Эх, сейчас бы еще немного пехоты, давнуть бы в последний раз!

Зазвонил телефон. Козлов снял трубку и бросил привычное:

— Слушает девятнадцатый.

— Говорит Миша. Потяни, пожалуйста, провод, а? Очень прошу!

— Чего ты там опять затеял?

— Очень прошу! Сам должен понимать, лопаться неохота, а найти надо!

Аверьянц был взволнован, сыпал «ты», чего он никогда не позволял себе в обычных условиях, и Козлов понял: это не просто причуда.

— Хорошо, потяну, — ответил он и тут же спросил — Какой провод?

— По которому говоришь.

Козлов подошел к выходу из подвала и, прячась закосяком, выглянул. Перед ним распласталась мертвая улица. На булыжниках, смоченных дождем, лежали неубранные трупы. Больше — немецкие. Но вот те — свои связисты. Их срезал снайпер. Где же прячется он? Молчат, не отвечают дома с окнами, закрытыми ставнями. Молчат и черные провалы продухов в их фундаментах. Все молчит. Даже стрельба затихла. Козлов вздыхает, мысленно призывает все беды на голову неизвестного стрелка, появившегося так некстати.

Провод в руке Козлова ожил, забился, затрепетал. Борис Евграфович потянул его к себе. Провод поддавался с трудом. Словно кто-то временами его задерживал.

Прошло минут пять. Козлов начал злиться: нечего сказать, хорошенькое дельце для комбата нашлось! И вдруг звонко хлопнул выстрел. Козлов инстинктивно отпрянул к стене. Пуля пролетела стороной, и свиста ее не было слышно.

Проволока снова забилась в руках, и Козлов снова потянул ее к себе. Раздалось еще два выстрела. Козлов выглянул из подвала и увидел чучело матроса, которое дергалось и ползло вместе с проводом. В этот момент неожиданно и одиноко прозвучал выстрел русской винтовки.

Немецкие автоматчики всполошились, открыли сумасшедший огонь, но скоро успокоились: целей не появлялось.

В подвал вошел Аверьянц. Он расправил полы шинели, заткнутые за пояс, бережно поставил в угол винтовку со снайперским прицелом и доложил:

— Приказание выполнил, товарищ майор.

— Свяжись со всеми ротами и соседями. Пусть приготовятся, — сухо бросил Козлов: приближался решительный час, и было не до сентиментальностей.

Точно в назначенное время бронекатера озарились орудийными вспышками и понеслись к городу. Волны, поднятые ими, бились о берега, отскакивали и толклись на месте, не зная, где им укрыться от все несущихся катеров. Снаряды бронекатеров рвались на шоссейной дороге и около вокзала, где все еще группировались фашистские войска.

Вот первый отряд катеров уже в городе. Из кубриков выскакивают солдаты и, пригнувшись, бегут к домам. Весь берег в серых пятнах шинелей. Козлов, выжидая момент, застыл у телефона. У порога, не спуская с командира глаз и готовый вскочить по первому его слову, сидит Аверьянц и машинально протирает затвор винтовки обрывком тельняшки.

Высадка десанта прошла удачно, и, приняв раненых, катера Норкина пошли обратно. Шестнадцать километров, отделявших город от госпиталя, пролетели мгновенно.

Врач Сковинский, заложив руки за спину, встретил Норкина еще на берегу и сказал, поблескивая стеклами очков:

— Вас, товарищ комдив, я скоро буду считать своим личным врагом.

— За что такая немилость?

— Как только вижу ваши катера — знаю, что опять искалеченных людей везете.

— Мы не извозчики и никого не возим, — обиделся Норкин.

— А мне наплевать на тонкости флотского диалекта, — отмахнулся Сковинский, придирчиво осматривая цепочку носилок, поднимавшуюся в гору. И уже совсем другим тоном, в котором слышалась искренняя боль — Скоро ли все это кончится? Даже подумать страшно, сколько страданий человеческих!.. А у нас и обезболивающего ничего нет.

— Скоро, — ответил Норкин, искоса наблюдая за Катей, выбежавшей из операционной и что-то делавшей около носилок. — Сегодня с Пинском кончим.

— Дай бог, дай бог, — проворчал Сковинский, нахмурился и ушел.

К Норкину подбежал какой-то капитан с интендантскими погонами и торопливо, заикаясь, выпалил:

— Скажите, вы здесь главный? Мне нужно срочно доставить в город гранаты и патроны. Подбросьте, пожалуйста!

— Где вы раньше были? — набросился на него Норкин. — Спят, а потом горячку порют! Растреливать за это надо!

— Понимаете, дороги развезло… Машины застряли и еле выбрались, — оправдывался интендант таким тоном, будто и сам был согласен с тем, что за такие вещи нужно расстреливать. — Пехоте плохо будет. Очень прошу…

Норкин нахмурился. В груди появилась какая-то необъяснимая противная пустота, и сразу, все стало немилым: и моросящий дождь, и Пинск, тонущий в серой дымке. Он хотел ответить грубым отказом, но тут глаза его остановились на Гридине, который стоял рядом. «За тобой, Михаил, сотни внимательных глаз смотрят», — вспомнились ему слова Ясенева, он пересилил себя, подмигнул Гридину и сказал, пряча за напускной беспечностью беспричинную тоску:

— Сходим, что ли, Леша? Надо же этого чудака от трибунала спасти.

— Есть, идти в Пинск! — живо откликнулся Гридин, — Разрешите самому идти?

— Вместе пойдем, Леша.

Который уже раз идет катер знакомым фарватером. С каждым поворотом реки все ближе город. Норкин стоит перед рубкой и беспечно покуривает. Вокруг него громоздятся ящики с гранатами и патронами. Если придерживаться инструкции, то курить нельзя. Но Норкин нарочно курит. Пусть все видят, что ничего страшного нет в этом походе.

Стреляют на окраинах города. Теперь, кажется, он действительно освобожден…

Почти все ящики были уже сгружены на берег, когда разорвалась первая мина. Норкин не слышал взрыва. Он стоял на носу катера, наблюдая за выгрузкой, и вдруг между ящиками вырвался сноп пламени. Не успел осесть черный дым, как солдаты разбежались, попрятались в щели. Одинокий катер, как мишень, торчал на реке. Мины, постепенно сжимая кольцо, начали наползать на него. Больше стоять нельзя ни одной минуты, и Норкин, чтобы поскорее отделаться от опасных ящиков, нагнулся, схватил ближайший, положил его на доски и толкнул. Ящик скатился и упал у самой кромки воды. Матросы, увидев это, выскочили из башен, машинного отделения и поскидали ящики на берег.

— Отходи! — разрешил Норкин. Гридин отдал команду, и катер начал медленно разворачиваться.

Катер отошел, и, как привязанные, за ним двинулись разрывы мин. Невысокие столбики воды то и дело вырастали у бортов. Норкин подошел к рубке и остановился в нерешительности: заходить или нет? В рубке, бесспорно, безопаснее, но оттуда хуже видно. А впереди, как назло, два километра узкого извилистого фарватера, да еще перегороженного полузатонувшей землечерпалкой. Долго ли до греха?

Норкин остался на палубе.

Боли он не почувствовал. Просто ему вдруг показалось, будто кто-то невидимый толкнул его в бедро. Вслед за ощущением толчка в ноге появилась тяжесть, по коже прокатилась горячая волна. Норкин навалился плечом на рубку и попробовал пошевелить пальцами ноги. В сапоге захлюпала кровь.

Землечерпалка уже рядом. Еще несколько минут, и она останется позади, обстрел прекратится… Но это через несколько минут. А пока мины все рвутся, их горячие осколки раздирают воздух и воду. Вот один из осколков впился в броню рубки. На пять сантиметров ниже — и нет головы.