— Молчи, старый циник! — в сердцах закричал Валерий. — Ты никогда никого не понимал! Ни меня, ни Олеси!
Боже, что он несет? К Глебу это не имеет ни малейшего отношения.
— Где уж мне! — проворчал поэт, постукивая тростью о ковер. — Всех вас понимать…
— Тогда она была в экстазе, в эйфории, — с бешенством в голосе продолжал Малахов. Он уже совсем не владел собой. — Ты замечал что-нибудь? Карен с нее глаз не сводил. Я наблюдал за ними каждый день, с утра до вечера! Мальчишка бродил за Олесей, как собачонка, и только таращил черные безумные гляделки. Один раз я поймал Олесю на лестнице в школе — шли уроки. Я затянул ее в какой-то угол, просил, умолял сказать правду о нас двоих, о ней и обо мне, о Карене. Она молчала, словно оглохла и онемела… У нее было совершенно отсутствующее выражение… И эти глаза, Глеб, я никогда не мог забыть этих пустых глаз русалочки!
— И поэтому ты уехал? — поэт встал, неожиданно тяжело, по-стариковски опираясь на трость, и подошел к Валерию. — Прости меня, мальчик… Я часто пытался вспомнить, как ты называл тогда Олесю, русалочкой, что ли?
— Нет, не русалочкой… Уотергерл… Водяная девушка. Понимаешь, эта дурацкая фамилия ее первого мужа — Водяной…
— Обыкновенная фамилия, — буркнул Глеб, пытаясь скрыть нежность и жалость. — Сам ты дурацкий…
— Твоя правда! — мрачно улыбнулся Валерий. Невидимый обруч вокруг головы немного разомкнулся. — Олеся тогда все повторяла: это амок! Это амок! Имея в виду себя и Карена… Я не уехал, я просто бежал!
И тогда тоже была осень — отвратительно-безнадежная, грязная, гриппозная, когда хочется бежать на край света. Его последняя осень в Москве…
Глеб снова грузно опустился в кресло.
— Ох-хо-хо, болят мои кости! — пожаловался он, притворившись на минуту настоящим стариком. — У нас еще есть время до прихода моей девочки. Я вижу, что сегодня тебе хочется говорить только об Олесе. Давай посвятим ей нынешние сумерки. Пусть это будет ее вечер. Идет?
— Идет! — Малахов тоскливо глянул на застывшее лицо Олеси и потянулся за своим недопитым бокалом. — Только начнешь ты. А я буду добавлять. Так, вместе, мы вспомним о ней, что сумеем…
— И о себе заодно, — добавил старый поэт.
— И о себе, — неохотно согласился гость. — Выключи, пожалуйста, верхний свет
Негромкий, настойчивый звонок мгновенно разрезал вечер пополам. Поэт легко вскочил на ноги и устремился к двери, поигрывая на ходу любимой тростью так же, как и двадцать лет назад. Валерий с завистью посмотрел ему вслед и вздохнул. Очевидно, Глебу просто не дано состариться. В передней раздался нежный воркующий лепет, звуки поцелуя, зашелестели легкие ткани и запахло тонкой косметикой, аромат которой проник в гостиную раньше той, что его с собой принесла.
Она возникла на пороге рядом со старым поэтом — сотканное из осеннего звездного вечера существо лет двадцати с пепельными кудрями и искусно накрашенным большим и красивым ртом. Она вся искрилась радостью перед этой необыкновенной жизнью, где ее ждало столько изумительных событий, одним из которых стал известный поэт.
— Привет! — улыбнулась она Валерию и, сияя, повернулась к Глебу. — Я приехала на такси, старая капризница опять сломалась.
— Я подарю тебе "шевроле", моя девочка, но не раньше, чем выйдет мой трехтомник, — пообещал поэт. — Ты выглядишь сегодня еще лучше, чем всегда. Утром возьмешь ключи от моего гаража.
— Ну что ты, нет! — промурлыкало пепельное создание и уселось на диван. — Очисти мне, пожалуйста, мандарин.
Малахов встал и, улыбаясь, объявил, что ему давно пора прощаться.
— Помни про грипп, Глеб.
— Вы все надоели со своим гриппом, — проворчал поэт. — Теперь не заболеть просто означает обмануть всеобщее ожидание.
Они вышли в переднюю.
— Ты неисправим, Глеб. Как я тебе завидую!
— Брось! Они все стервы, только все моложе и моложе. Сам видишь…
— Пока, — Валерий накинул куртку. — Я позвоню через денек-другой. Передай привет… — он запнулся, — Олесе. Если увидишь или услышишь. Она звонит тебе иногда?
— Звонит, — грустно сказал поэт. — Несмотря ни на что, она хорошая дочь и часто проведывает старого отца. И ты тоже теперь проведывай. Не затеряйся в Москве. Ты все же вернулся домой!
— Домой, — задумчиво повторил Валерий. — Домой… Какое странное слово! Звучит удивительно. Постараюсь не затеряться…
В комнате раздался звон и радостный возглас:
— Глеб, не сердись, дорогой, я разбила бокал!
— Интересно, что ты с ним делала? — весело отозвался старый поэт.
— Да ничего особенного, — ликующе прозвенело в ответ. — Я только хотела…
Валерий улыбнулся и открыл дверь на лестницу.
