Ни слова не говоря, вахтер вынул трояк из кармана и положил на столешницу.
— Да ты что, спятил? — вытаращил глаза Борька.
— Как знать, — усмехнулся старик, — вы попросили помочь, не очень, правда, вежливо, но все же попросили, так ведь?
— Ну так, — насторожился Борька.
— Мне это нe составило труда. Если угодно, это, пожалуй, даже входит в мои обязанности.
— Извините, я…
— Пустое. Кстати, под хамурапи вы, очевидно, имели в виду саперави?
— Саперави, — согласился посрамленный знаток сухих вин. — Хамурапи — это из другой оперы
— Явно из другой, — кивнул вахтер — Ну а девзираки, это, по видимому, производное от девзра? Простите мое любопытство, но не этот ли сорт риса вы привезли с собой?
— Увы! — Борька сокрушенно разъел руками. — Простите, ради бога! Кто же мог подумать? Прощаете, а? Ну хотите, я ваш башмак поцелую?
— Это еще зачем? — Опешил мамер и на всякий случай попятился к двери. — Превратите сейчас же, слышите?
Андрей наблюдал за ними, еле сдерживая смех.
— И не подумаю, — заартачился Борька.
— Еще как прекратите! — Вахтер ощутил спиной дверь и почувствовал себя увереннее. — Хватит паясничать. Казан я, так и быть, достлну. Но с условием, что вы меня на плов пригласите.
— Батя! — задохнулся Борька. — Об чем речь?
— Ладно-ладно! — старик был уже за порогом. Не удержался, съехидничал напоследок: — А может, не девзираки, а гозинаки? Этого лакомства у нас в любом гастрономе полно.
Дверь закрылась. Впервые за последние полгода Андрей от души расхохотался.
— Ну чего смеешься? Гозинаки, саперави! Перестань, пока я в тебя свертком не запустил! — Борька не выдержал и сам фыркнул. — А здорово уел, чертов хрыч!
«Чертов хрыч», он же Сандро Зурабович Метревели, оказался при более близком знакомстве человеком деликатным и милым. Психиатр по профессии, он уже давно был на пенсии, и в тот злополучный для Борьки день оказался на месте вахтера случайно: тому потребовалось съездить в горное селение к заболевшему родственнику, и он попросил Метревели по-соседски его выручить. На следующий день все выяснилось, и вахтер — на этот раз настоящий — пригласил всех троих в гости, чтобы за кувшином доброго сухого вина забыть досадное недоразумение.
Борька прихватил с собой кое-что из привезенных запасов, плов удался на славу, и они чудесно провели время, запивая шедевр хорезмской кухни светлым кахетинским вином домашнего приготовления.
Для своих восьмидесяти лет Метревели был просто великолепен. Сухощавый, подвижный, с резкими, но приятными чертами лица, почти не тронутого морщинами и искрящимися весельем черными глазами, он выглядел чуть ли не вдвое моложе.
С первых же минут застолья Сандро Зурабович прочно завладел инициативой и проявил столько юмора и неистощимого остроумия, что даже завзятый говорун и остряк Борька без сожаления уступил ему пальму первенства.
За шутливыми рассказами Метревели угадывались эрудиция и богатый жизненный опыт. Он с удовольствием вспоминал многочисленные эпизоды своей биографии, и в его окрашенном иронией изложении каждый из них представал перед слушателями как законченная юмористическая новелла.
Андрей с Борисом стали даже питать к нему что-то вроде родственных чувств, когда узнали, что в начале двадцатых он, будучи военным фельдшером, участвовал в установлении Советской власти в низовьях Амударьи, как раз там, где родились и выросли Рудаков и Хаитов.
— Имел честь собственноручно хивинского хана врачевать, — рассказывал Метревели, и глаза его озорно поблескивали. — Низложенного, правда. Их величество изволили в одном исподнем прятаться. Мировую революцию в амбаре пересидеть надеялись. Дело было в феврале, ну и, понятное дело, простудился хан Саидабдулла Богадур. Испанку подцепил. Еле отходили беднягу. Между прочим, вел он себя не по-королевски: хныкал, инъекций, как огня, боялся, лекарства выплевывал.
— Стоило возиться! — посочувствовал Борька. — Все равно небось потом шлепнули?
— Заблуждаетесь, молодой человек, — Метревели пригубил из бокала, аккуратно промокнул губы салфеткой. — Историю знать надобно. Саидабдуллу с семейством отправили на Украину.
— Вот тебе и раз! — удивился Борька. — На излечение, что ли?
— На исправление, — усмехнулся Сандро Зурабович. — На перевоспитание, если угодно.
Он пригладил указательным и большим пальцами подстриженные щеточкой седые усы и ласково взглянул на Рудакова.
— Произнесите тост, Андрей.
— Я? — растерялся Рудаков.
— Ты-ты, — заверил Борька.
— Ну что ж, — Андрей помолчал, собираясь с мыслями, но ничего путного на ум не приходило. — Давайте выпьем за людей.
— Смотря за каких! — запротестовал Борька.
— За всех. За веселых и грустных, за злых и добрых, за сильных и слабых. Просто за людей.
— И за то, чтобы они становились лучше, — докончил Метревели. — Отличный тост.
…Разошлись далеко за полночь. Борька тотчас завалился спать, а Андрей вышел на балкон и долго стоял в темноте, жадно вдыхая резкий осенний воздух, напоенный запахами моря и опавшей листвы. Далеко, у самого горизонта, плыл пароход — искрящийся разноцветными огоньками сгусток жизни в безбрежном океане ночи.
Приезд Борьки Хаитова нарушил размеренный ритм жизни Андрея. Полетели к чертям ежедневные утренние прогулки. По вечерам Борька тащил приятеля то в театр, то в кино, то просто посидеть в ресторане. В пансионат возвращались поздно, но при том Борька еще часа два торчал у Андрея — играли в шахматы или просто болтали о том о сем.
Андрея все это порядком утомляло. Но вместе с тем он был благодарен Хаитову: чем позже уходил он спать, меньше времени оставалось на мучительное ожидание рассвета, который приносил с собой освежающее забытье.
Днем частенько наведывался Метревели. Элегантный, всегда в безупречно отутюженном костюме, он первым долгом настежь распахивал дверь на балкон, категорически отметая все возражения.
— Здесь, батенька, дышать нечем. Опять всю ночь никотином травились?
Борька, если он при этом присутствовал, возмущенно фыркал и поспешно убирался восвояси, а Андрей натягивал вязаный свитер и, виновато улыбаясь, выслушивал нотации и наставления доктора. Были они противоречивы и порою спорны, но всегда неизменно доброжелательны. К тому же слушать Сандро Зурабовича было интересно, и однажды Рудаков спросил как бы невзначай:
— А вам не кажется, что в вас умер писатель?
— Туда ему и дорога! — не моргнув глазом ответил Метревели. — Льщу себя надеждой, что был в свое время неплохим эскулапом. А это, знаете ли, куда более важно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
