Трепыхающейся Птице не понравился ответ. В просьбе Данбера было что-то нелогичное. Танцующий С Волками явно торопился, опережая события.
— Только воины дакоты могут принимать участие в этой войне, — ровным голосом произнес индеец.
— Я был воином в армии белых людей дольше, чем некоторые из этих молодых воинов, которые только собираются научиться воевать. Кое-кто из них увидит войну в первый раз, — прозвучал ответ Данбера, не лишенный некоторой заносчивости.
— Они учились сражаться, как дакоты, — мягко возразил шаман. — А ты — нет. Привычки и действия белых людей совсем не такие, как у нас.
Танцующий С Волками почувствовал, как самая маленькая толика решимости, ранее переполнявший его, теперь оставляет свои позиции. Он знал, что проигрывает. Упавшим голосом Данбер медленно выдавил из себя:
— Я не смогу научиться сражаться так, как дакоты, если останусь в деревне.
Трепыхающаяся Птица встретился с трудностями. Ему не хотелось, чтобы произошло то, о чем его просил лейтенант.
Он испытывал глубокую симпатию к Танцующему С Волками. Белый солдат находился под его ответственностью, и белый солдат показал, что стоит того, чтобы Трепыхающаяся Птица пошел на риск и взял его в свой отряд. Он стоит даже большего.
Но, с другой стороны, шаман думал о своем высшем предназначении, о положении, освященном высшей мудростью. Он был мудр сейчас и был способен понять, что мир достаточно хорош для того, чтобы сослужить большую службу людям его племени.
Трепыхающаяся Птица находился на какое-то время на распутье: любовь к одному человеку боролась в нем с чувством долга перед обществом, которому индеец принадлежал. Бесспорно, он знал это. Вся его мудрость подсказывала, что нельзя допустить ошибку, нельзя взять с собой Танцующего С Волками.
Пока он вел внутреннюю борьбу, стараясь найти альтернативу, он услышал, как Танцующий С Волками сказал что-то Стоящей С Кулаком.
— Он просит, чтобы ты пошел в вигвам Десяти Медведей и поговорил с вождем об этом, — перевела женщина.
Трепыхающаяся Птица посмотрел в глаза своего «протеже», полные надежды, и заколебался.
— Я сделаю это, — сказал он наконец.
III
Танцующий С Волками плохо спал в эту ночь. Он был слишком перевозбужден и не мог заставить себя успокоиться. Сон не приходил. Он знал, что никакого решения не будет принято до следующего дня, и этот день, даже и утро, казались Данберу слишком далекими. Он засыпал на десять минут, а потом просыпался и бодрствовал минут двадцать, пока снова не проваливался в сон. И так всю ночь. За полчаса до рассвета он наконец расстался с мыслью об отдыхе и спустился к реке, чтобы умыться.
Сама мысль об ожидании принятого Брыкающейся Птицы решения была невыносима, и Данбер подпрыгнул от радости, когда Ветер В Волосах предложил ему поехать вместе с ним на разведку — поискать бизонов. Они отправились на восток и ушли на такое расстояние, что смогли вернуться в лагерь только к вечеру.
Данбер позволил Большой Улыбке отвести Киско в стадо пони и с бешено бьющимся сердцем вошел в вигвам Брыкающейся Птицы.
Внутри никого не было.
Данбер жутко разочаровался. Ждать, пока кто-нибудь не вернется! Как долго тянется время! Вдруг за задней стеной хижины лейтенант услышал женские голоса. Они сливались со стуком, который должен был означать, что там, за вигвамом, спорится работа. Чем дольше Данбер прислушивался, тем меньше он себе представлял, что там может происходить. Прошло несколько минут. Любопытство взяло верх и вынесло Данбера наружу.
Прямо позади хижины Брыкающейся Птицы, в нескольких ярдах от беседки, он обнаружил Собранную В Кулак и жен шамана. Они уже почти завершили свою работу, и теперь на том месте, где раньше была голая земля, возвышался только что построенный вигвам.
Женщины заканчивали последний шов на шкурах, покрывающих жерди, которые служили основанием сооружения. Им оставалось всего несколько стежков, и, пока они трудились, Данбер несколько минут наблюдал за работой, прежде чем заговорил.
— Где Трепыхающаяся Птица? — обратился он к Стоящей С Кулаком.
— У старого вождя, — ответила она.
— Я подожду его, — сказал Танцующий С Волками, поворачиваясь, чтобы уйти.
— Если хочешь, — не поднимая глаз от работы, робко произнесла женщина, — можешь подождать здесь.
Она на мгновение остановилась, чтобы вытереть пот, стекающий ручьями у нес по вискам, и повернулась к Данберу.
— Мы делаем эту хижину для тебя.
IV
Разговор с Десятью Медведями был недолгим, по крайней мере, его основная часть.
Старый вождь был в хорошем расположении духа. Его старческим костям нравилась жаркая погода, и хотя сам он не собирался в поход, перспектива удачной вылазки против ненавистных пауни поднимала ему настроение. Его внуки сновали вокруг, катаясь как сыр в масле в летние погожие дни, и все три его жены были особенно приветливы в последнее время.
Трепыхающаяся Птица не мог бы выбрать более подходящего момента для встречи со старым индейцем, чтобы поговорить о столь деликатном деле
Пока шаман рассказал вождю о просьбе Танцующего С Волками, Десять Медведей внимательно слушал. Он заново набил табаком свою трубку, прежде чем сказать что-либо в ответ.
— Ты описал мне, что в его сердце, — просипел наконец старик. — А что в твоем?
Он предложил трубку Трепыхающейся Птице.
— Мое сердце подсказывает мне, что он слишком нетерпелив. Он хочет слишком многого и слишком скоро. Он воин, но не воин дакота. И он никогда не сможет стать полностью одним из нас.
Десять Медведей улыбнулся.
— Ты всегда говоришь хорошо, Трепыхающаяся Птица. И ты хорошо все понимаешь.
Старый воин раскурил свою трубку и передал ее шаману.
— А теперь скажи мне, — произнес старейшина, — зачем тебе понадобился мой совет и будешь ли ты следовать ему?
V
В первый момент это было крайнее огорчение и разочарование. Единственной вещью, с которой можно было сравнить — понижение в звании. Но случившееся сегодня расстроило лейтенанта даже больше, чем офицера могло бы расстроить разжалование. Данбер еще никогда в жизни не был так разочарован.
И еще он был потрясен тем, как быстро прошла эта обида. Это случилось почти сразу после того, как Трепыхающаяся Птица и Стоящая С Кулаком покинули хижину.
Он лежал на новой постели в своем новом доме в раздумьях о происшедшей с ним перемене. Прошло всего несколько минут с того момента, как он услышал решение индейца, а он уже успел и сильно огорчиться, и прийти в себя. Остался только легкий осадок грусти.
«Есть что-то особенное в моем пребывании здесь», — думал Данбер, — «среди этих людей. Это имеет прямое отношение к тому, что я остаюсь чистой душой, не испорченным цивилизацией белых людей».
