Тем временем пантомима продолжалась. Вдова Трэнки собрала большую часть пирогов. Она решила, что раз их недостаточно для продажи и коли они выглядели не столь свежими, как прежде, то лучше раздать их злой мачехе и ее дочерям. Потому что, как она объявила, принц что-то не спешил. Хрустальный башмачок носили по дворцу уже два дня, а плана, что делать дальше, так и не появлялось. Принц должен был объездить всю округу в хрустальной карете и найти Золушку, но, как и большинство мужчин, он был медлителен. Да, он медлил! Должно быть, не знал, какая постель будет для него самой мягкой.
– Да! – рявкнула толпа зрителей.
– «Если б был он жарким сердцем наделен!» – вскричала вдова Трэнки.
– Да! – отозвалась аудитория привычным ревом. Рейф даже не услышал его.
Губы Имоджин были такими сладостными, столь нежными и восхитительными, что он был готов провести здесь всю ночь.
– «Если б был к тому ж бесстыдным он», – надрывалась вдова Трэнки.
– Да! – грохнула толпа.
– «То тогда во мне бы не нуждался он!»
– Не нуждался! – выкрикнула леди в пурпурном чепце, и все ее ближайшие соседи с ней согласились.
Тут, несмотря на полное неведение Рейфа и Имоджин, что за ними наблюдают, зоркие глаза вдовы Трэнки заметили в зале эту пару: моряка и его подружку, столь занятых друг другом, что, право же, с них следовало потребовать плату в виде фанта.
Настоящее имя вдовы Трэнки было Том, и он был профессиональным клоуном, из семьи, для которой клоунада была неотъемлемой частью жизни, альфой и омегой ремесла.
Склонность к лукавым проделкам и шалостям была его главной особенностью, и его с полным правом можно было бы назвать плутом. К тому же он знал, как угодить уже раззадоренной представлением толпе.
Дав знак своему партнеру Карну едва заметным движением брови (Карн в этот вечер изображал злую мачеху), что он изобрел отличную интермедию на потеху всем, он изменил ритм песни.
– «Ты ныне скромниц не найдешь», – заблеял он.
Толпа с радостью подхватила его слова.
– «Девицы честь не ставят в грош».
– Не ставят в грош! – завопила толпа.
– «И даже если место их в карете, ничто их от позора не спасет на свете».
Толпа охотно подтвердила это мнение.
Очень медленно он обвел указующим перстом зал.
– «Но наказать их мой удел… Когда б и кто б ни повелел»…
– Да! – взвыла толпа.
И тут Том запустил в публику отличный пирог с начинкой из крема, один из лучших, что еще оставались. Он мастерски направил его так, чтобы тот не задел кого-нибудь по дороге. Пирог взвился и полетел вверх – все выше и выше. Толпа захлебывалась от восторга и вопила. Только Рейф и Имоджин не издавали ни звука, ничего не слышали и не замечали вокруг.
Пирог замедлил движение, лениво покружился (Том вздохнул с облегчением, потому что все-таки опасался, что его метательный снаряд приземлится на физиономию матроны с довольно мерзким лицом – она была как раз из тех, кто мог бы задать ему трепку) и наконец не спеша, почти нежно упал на головы двух целующихся любовников. Он опустился им на темя, будто был выпечен специально для них, как особый головной убор.
Том не был человеком без чести, совести и сострадания. Прежде чем пара пришла в себя, он принялся метать в зал остальные пироги, тем самым вызвав к жизни еще более громкие вопли восторженной толпы.
Глава 26
Любящие глупцы рождаются каждый день
Гейбриел Спенсер находился в смятенном состоянии духа. Он пошел в детскую справиться о Мэри. Она лежала в колыбельке лицом вниз, а ее маленький круглый задик был выставлен напоказ.
– Она так не повредит себе шейку? – спросил он новую няню Мэри, пытаясь переложить дочь в более удобное для сна положение.
– Никогда, – ответила миссис Блессамс, пощелкивая вязальными спицами в тишине детской. В ней было все, чему полагалось быть в няне, – бодрость, сноровка и всезнание. – Мне приходилось растить младенцев, предпочитавших спать лицом вниз, и таких, кто любил спать на своих задиках.
Гейб ощутил себя ненужным и лишним. Он любил поносить Мэри на руках, уложив ее на сгиб локтя, и, похоже, ей это нравилось.
Но сегодня он заходил в детскую дважды и находил ее спокойно играющей на полу, и, хотя она тотчас же оживлялась и ползла к нему, у него возникло чувство, что она едва ли нуждается в нем.
Он не отнес ее на руках к ленчу, потому что миссис Блессамс сочла бы такое поведение странным. Всем известно, что отцам нечего делать в детской. Как и то, что обычно они не носят малышей по дому на руках. Дети только изредка заходили в гостиную.
Конечно, его мать была другой. Возможно, это объяснялось ее изоляцией от общества. Она имела обыкновение приходить в детскую и читать ему книги. Он помнил няню, но мать – лучше.
Он не в силах был оторваться от колыбели Мэри.
– Миссис Блессамс, вы можете принести себе чашку чаю из кухни, – бросил он через плечо. – Я побуду здесь с Мэри.
Миссис Блессамс недоуменно подняла на него глаза.
– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Спенсер, но Бесс принесет мне чай около десяти часов. Вам нет нужды беспокоиться.
Он представил себя выхватывающим Мэри из колыбели и держащим ее на руках, и тотчас же этот образ поблек в его воображении. Эта миссис Блессамс была чертовски компетентна.
– Конечно, – сказала миссис Блессамс, поднимаясь на ноги, – если вы не против приглядеть за ребенком несколько минут, я буду признательна за эту небольшую передышку.
– Я буду счастлив предоставить ее вам, – объявил Гейб.
Как только дверь за няней закрылась, он, насколько мог осторожно, взял Мэри из колыбели, позаботившись о том, чтобы все ее одеяльца оставались при ней. Потом сел у огня и уложил девочку на сгибе локтя. Она слегка пошевелилась и закинула за голову крошечную ручку. Она была такой хорошенькой, что ее красота отдавалась болью в его сердце.
Миссис Блессамс вернулась задолго до того, как у него возникло желание снова уложить Мэри в постельку.
– Скоро она проснется, чтобы немного подкрепиться, – сказала миссис Блессамс.
Она и глазом не моргнула, увидев его с Мэри на руках, и Гейб был благодарен ей за это.
– Сейчас я разбужу ее ночную няню. Эта молодая женщина спит как бревно.
Он передал все еще спящую Мэри няне и затворил за собой дверь. Спать ему не хотелось.
Рейф куда-то отправился, налепив фальшивые усы и выдавая себя за него. Поэтому можно было предположить, что и ему, Гейбу, захочется прикинуться герцогом. Но он направился в спальню сразу после ужина.
Он спускался по огромной лестнице, гадая, как чувствовал бы себя он, будучи законнорожденным сыном, в доме Холбруков. Гейбриелом Джорденом, а не Гейбриелом Спенсером. Огромный вестибюль был освещен тускло и казался пустым, если не считать дремавшего лакея, выпрямившегося при его приближении и приветствовавшего Гейбриела:
