*
К нашему лагерю, разбитому с утра мы пришли ближе к восьми часам вечера.
Ямазовы разбили себе палатку, но не притронулись к вещам спасателей, ушедших на поиски.
— Мы не знали, когда вернетесь и будете ли разбивать лагерь, поэтому не стали ничего делать, — как бы объяснялся Султыг.
Он не говорил ничего агрессивного, но он произносил это с такой интонацией, что казалось что он пытается конфликтовать и возмущаться.
Мы быстро, в течении получаса поставили палатки. В моей должен был расположиться Гибарян.
Наконец-то будет возможность подробно поговорить о ситуации.
Все устали и проголодались. Нет ничего лучше ужина для уставшего, но выполнившего свой долг геолога.
Я нашел Гибаряна и это самое главное. Теперь можно расслабиться? Мы готовились к трапезе.
В небе висело красноватое солнце. Оно то появлялось, то исчезало в дымке. Еще несколько недель будут белые ночи.
Над долиной дважды пролетали птичьи стаи. Повсюду, куда ни глянь, встречались разнообразные представители пернатого царства.
Первая стая пуночек,в своих чёрно-белых нарядах, перелетая с камня на камень, метрах в трехстах, пели свои песни.
Вторая — стая белошейных гагар кружилась в небе неподалеку. Они летели к нам, но каждый раз резко с заунывными криками отворачивали в сторону.
Гибарян задумчиво провожал их взглядом.
— Прямо, как удача геолога. Близко, кажется, что вот-вот рукой дотянешься, а она разворачивается и улетает.
— Что там Гунько мелет про твою память? Что правда амнезия?
Я кивнул и тихо ответил:
— Настолько правда, что я забыл где взял три кило самородков и как они очутились у меня в рюкзаке.
Гибарян приложил указательный палец к губам.
Сзади со спины к нам подходили Степан с Володей, они уже установили свою палатку.
Гунько и Андрюха дежурили по кухне. Наметив невдалеке зеленый островок, Андрюха пошел туда.
— Смотри, за луком пошел, тут его полно.
Гибарян не ошибся: остров густо зарос диким луком. Андрюха набрал его целую охапку.
Гунько вскрывал банки тушенки, одну за другой вываливал их на две сковородки, стоящих над примусным огнем.
Андрюха нашинковал лук и добавил его в шворчащую ароматную массу. Потом все это присыпал сухим яичным порошком и мукой.
По местности разнесся божественный аромат готовящегося ужина. Я услышал, как заурчал желудок.
Только здесь, в таком обилии кислорода, в экспедиции это ощущаешь. Здесь у всего другой вкус и запах.
— Держи, спрячь — Гибарян улучшил момент и незаметно достал из-за пазухи сложенные листы, — не нравятся мне эти наши новые попутчики, кто это? Откуда они здесь?
Гибарян указал на сидящих в сторонке у своей палатки, Ямазовых. Те наблюдали за приготовлением ужина также как и остальные и не видевшие, что Костя мне что-то передал.
— Это то, что я думаю? Один листок с ключами пропал?
Тихо спросил я Гибаряна. Он вытаращил на меня глаза:
— Да. А откуда ты про этот утерянный листок знаешь? — почти шепотом спросил меня мой друг.
— Мне тебе много чего нужно рассказать.
Я юркнул в палатку и спрятал листы в потайном, водонепроницаемом клапане в рюкзаке.
Ямазовы по своему обыкновению отказались есть тушенку. Они не стали дожидаться окончания ужина и пошли спать
Нам же удалось устроить небольшой геологический пир. Гунько вытащил из кармана фляжку с залитым в неё коньяком «Ани».
— О-у-о-о-о! — хором в один голос восторгались спасатели
— Специально для этого случая держал.
— Константин! За твое здоровье, вернем домой, починим ногу будешь снова, как новенький, по тундре бегать — он приподнял флягу в сторону Гибаряна, отхлебнул, крякнул и передал ее по кругу.
— За тебя, Кость, будь здоров!
— За тебя!
— Будь здоров, не кашляй, Константин, цени жизнь!
Карманная фляга почти совершила круг. Очередь дошла до Кости:
— Мужики, спасибо вам за пожелания и за спасение, спасибо. Если честно, то в какой-то момент я уже распрощался с жизнью. Хреновое это ощущение — должен я вам сказать. Не то, чтобы жаль себя, нет. Тут другое, — он опустил голову и пару раз пощелкал пальцами, в попытке подобрать правильное определение, наконец поднял глаза, — жаль не себя, а своего непрожитого будущего, когда понимаешь, что умрешь, а остаешься еще должен.
Все уважительно продолжали слушать.
— Должен маме с отцом внуков, должен работе и коллегам еще десятки не пройденных экспедиции, стране должен не открытых полезных ископаемых. Вообщем получается, что вы меня сегодня от этого долга освободили. Спасибо, мужики!
Гибарян отхлебнул, сморщился, передал коньяк мне.
Я тоже приподнял напиток в руках в сторону Константина.
— Я присоединяюсь к сказанному, пусть нога твоя благополучно восстановится, главное здоровье. А остальное, как говориться, хорошему человеку само приложиться. Эх!
Я задержал флягу чуть более секунды, но не стал делать большой глоток. Показав, что пью, я просто смочил язык коньяком.
Чувствовал, что после отбоя может что-то произойти. Интуиция в таких случаях меня редко обманывала.
— Из цветного алкоголя, я, конечно, больше зубровку люблю. Коньяк, как-т не по мне.
— Клопами пахнет? улыбался Гунько
— Вовсе нет, Николай Прокофьевич, вы не подумайте, я не ворочу нос. У меня просто от конька будто изжога.
Тарелок не было, поэтому мы стали есть прямо с двух сковородок. Шесть человек, наворачивали тушенку, заботясь о том, кто рядом.
Это отдельное приятственное чувство, о котором никогда не говорят вслух, но каждый видит и ощущает, что тот кто рядом, заботясь о тебе, ближнем, не возьмет лишнего, не скрысит.
Закончив с трапезой, мы по-очереди зачищали дно сковородки галетой и наконец перешли к чаю. Сидя здесь в тундре перед костром я испытывал настоящий покой и остановку времени. Мне кажется, я стал понимать, что имел в виду Выкван. Когда просил не торопиться и дать событиях самим
