— Я тебе все рассказал, — произнес Ситон.
— А Малькольм Коуви? Само его имя похоже на треклятую анаграмму!
— О, это вполне реальная фигура.
— И это он послал тебя ко мне?
— Да.
— Тогда не мог бы ты объяснить почему?
— Нам нужно поговорить со священником, — ответил Ситон. — Коуви считает, что, прежде чем мы начнем действовать, было бы не худо потолковать с твоим иезуитом.
— Ты никогда не думал, что этот Коуви не до конца с тобой откровенен? — спросил Мейсон.
— Именно так я и думаю.
— Кто он?
— Не знаю. Видит бог, понятия не имею. Но прошлой ночью я проговорил с ним целый час в баре рядом с собором Святого Георгия. И он настоятельно советовал поговорить с твоим священником, если мы действительно хотим спасти жизнь тем девушкам.
— Почему он считает, что ты должен туда вернуться? Положа руку на сердце, как думаешь?
— Он мне всегда это говорил. Он не раз уверял меня, что однажды мне придется туда вернуться.
— Зачем?
Воздух в гостиной так пропах сигаретным дымом, что даже, казалось, пожелтел. Тусклый свет, проникавший сквозь ставни, обещал один из тех неярких осенних дней, которые угасают, не успев начаться. Даже волны, бьющиеся под окнами о прибрежную гальку, казались утомленными. Ситон вздохнул. Воспоминания его утомили.
— Малькольм Коуви убеждал меня вернуться туда, ибо мертвые не хоронят сами себя.
— Это что, психиатрическая головоломка? — насмешливо фыркнул Мейсон.
— Не думаю. Судя по всему, он просто констатировал прискорбный факт.
Мейсон на мгновение притих. Ситон знал, что такие люди, как он, редко позволяют себе расслабиться. Наконец Мейсон шевельнулся и моргнул. Он снова поднял глаза к потолку, к одной из спален своего фамильного дома, где, как он надеялся, спала, не видя снов, его сестра.
— Этот священник сейчас, должно быть, уже дряхлый старик. Он и в Африке-то был совсем старым. А в Африке я служил семь лет назад. К тому же его сначала надо разыскать, а это работа не из легких. Господи!
— Он живет во Французских Альпах, — сказал Ситон. — Уединился в бывшем монастыре близ города Шамони. Так говорил Коуви. Это он сказал, где его можно найти.
— В тиши уединения укрылся, примирившись с миром, чтобы спокойно умереть, — прокомментировал Мейсон. — Кто он, этот Коуви?
— Я уже сказал. Не знаю. И никогда толком не знал.
Мейсон кивнул и предложил:
— Давай-ка поспим. Соснем пару часиков, а потом сделаем пробежку. Надо проветрить мозги перед поездкой.
— Пробежку?
— Ты ведь когда-то тренировался?
— Так ты не хочешь выехать немедленно?
— Я вообще не хочу ехать. Что-то подсказывает мне, лучше было бы остаться с Сарой. Вот только здесь ей от меня, похоже, никакого толку. И вообще, важные дела в спешке не делаются. И, честно говоря, если я сейчас не посплю, а потом не израсходую часть напряжения, то непременно кому-нибудь вмажу. А ты — самая хорошая мишень.
— У меня с собой нет ничего для бега.
— Я тебе дам. Жутко не хочется бежать в одиночку. А спортивная форма, приятель, — самая малая из твоих проблем, — подытожил Мейсон.
В Эшфорде они сели на поезд до Франции, а там пересели в скоростной поезд, забитый лыжниками. По пути Мейсон рассказал Ситону о состоянии остальных выживших девушек с курса этики. После похорон он связался с семьями двух пострадавших англичанок. Обе находились в больницах, на седативных препаратах и под контролем на случай попыток самоубийства. С американской студенткой, которая была их старше, все оказалось сложнее. В самолете по пути домой она на высоте шести миль над Атлантикой попыталась открыть аварийный люк. За этим занятием ее застали стюарды. В результате ее поместили в Бельвью, где держат в смирительной рубашке. Перепуганные родители посменно дежурят у дверей ее палаты.
Поезд шел быстро, но Альпы есть Альпы. В Шамони продрогшие путешественники сорок пять минут искали такси, пока один из водителей не согласился доставить их в горную деревушку по адресу, указанному Малькольмом Коуви.
— Но кто знает, примет ли он нас?
— Коуви сказал, что он нас ждет.
В такси было холодно, но снаружи — еще холоднее. Чем выше они поднимались в горы и чем разреженнее становился воздух, тем больше запотевали стекла машины. Ситон вытер со своей стороны изморозь лыжной перчаткой. Мейсон одолжил ему пару для путешествия. За окном среди деревьев мелькали снежные сугробы, поблескивавшие в свете фар. Ситон снова откинулся на сиденье. Ноги и спина побаливали после утренней пробежки, долгой и довольно изнурительной. Мейсон оказался выносливым не только с виду. Но непредвиденная тренировка, вопреки ожиданиям, придала Полу бодрости. Машина тем временем начала подъем по крутому склону, и Ситона прижало к спинке сиденья. Изморозь понемногу затягивала очищенный им кружок на стекле, и вскоре от него осталось лишь туманное пятно. Они теперь пересекали пояс лесов с плотной стеной хвойных деревьев. За ветровым стеклом в желтых лучах фар медленно падали, кружась, густые хлопья снега. В салоне вдруг затрещало радио. Цыганский музыкант Джанго Рейнхардт[71] из парижского квинтета «Хот клуб» виртуозно перебирал проворными пальцами гитарные струны.
— Дерьмо! — выругался шофер, тыча пальцем в светящиеся кнопки панели.
Пассажиры на заднем сиденье молча переглянулись.
У монастырских ворот Мейсон подергал шнурок звонка. Дежурный служка впустил их и оставил дожидаться в мощеном внутреннем дворике. Тем временем снегопад усилился, и мокрые хлопья плотным слоем оседали на плечах и непокрытых головах посетителей. Темные арки и высокие стены навеяли Ситону мысль о равнодушии камня, выстуженного за долгие зимы, похожие на нынешнюю. Древний монастырь произвел на него гнетущее впечатление. Здание нависало темной громадой. И только кое-где мерцали желтоватые огоньки. Это горели свечи в кельях и на галереях. Пола знобило, но лишь от холода и сырости. Никакой опасности он не чувствовал. Все было спокойно. Здесь у Пола не возникало чувства смутной тревоги, как в собственной квартире или в корпусе гуманитарного факультета университета в Суррее и даже на берегу океана, в доме Ричарда Мейсона. Монастырь был настоящим убежищем. Как же далеко надо было забраться, чтобы почувствовать себя в полной безопасности! Он снова поежился, увидев, что Мейсон с интересом его разглядывает.
Их провели в просторную комнату, стены которой были заставлены стеллажами с томами в кожаных и пергаментных переплетах. В камине за железной решеткой потрескивали сосновые поленья. В воздухе приятно пахло смолой, и у Ситона неожиданно от голода свело желудок. В поезде из Эшфорда они позавтракали, но с тех пор у них маковой росинки во рту не было. В комнату вошел служка в коричневой рясе, подпоясанной, по обычаю францисканцев, простой веревкой. В руках он держал поднос. Указав жестом на стулья по обеим сторонам деревянного стола, монах поставил перед ними миски, наполненные тушеным мясом в густой подливке, и тарелку с горкой нарезанного толстыми ломтями хлеба, и предложил:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
