ещё и воспринимается как «бедный родственник» Запада[45]. Уроженка именно Восточной Германии стала самой могущественной женщиной в мире, но что она в итоге сделала для своей родины? Некоторые из окружения Меркель сравнивали жителей бывшей Восточной Германии с теми многочисленными афроамериканцами, которых разочаровал Барак Обама в роли президента. Что бы Обама ни делал во имя их благополучия, им всё было мало.
Статистика не расскажет, какое разочарование испытывают люди во многих восточногерманских городах. Чтобы осознать, какое разочарование пронизывает жизнь на Востоке, нужно самому сесть на поезд из Берлина до Франкфурта-на-Одере. Всего в часе езды от многонациональной столицы находится бедный двоюродный брат другого Франкфурта, уже на Майне, финансового центра Германии. Если здесь и можно увидеть бородатых мусульман или мусульманок в паранджах, то в основном на плакатах «Альтернативы для Германии» с угрожающими надписями «Исламу здесь не место». Такая ксенофобская пропаганда была развёрнута перед выборами 2017 года, и ей удалось напугать пятую часть горожан. В итоге они проголосовали за АдГ, основатель которой, Александер Гауланд, как раз вырос во Франкфурте-на-Одере. Однако на улицах «небелых» жителей всё равно почти не встретишь. Честно говоря, здешние улицы вообще устрашающе пусты, особенно после захода солнца.
Посетителя приветствует недавно отремонтированный железнодорожный вокзал, ухоженные парки и ощущение пустоты — самый что ни на есть город-призрак. В новом торговом центре почти нет покупателей, а на полках полным-полно уценённых предметов домашнего обихода, одежды и игрушек, произведённых преимущественно в Китае. Здесь глобализация — это чума, а не исцеление. Некогда оживлённый центр отдыха — кинотеатр коммунистической эпохи — заколочен досками и изрисован граффити. После 1989 года треть населения покинула город, так как экономика здесь была провальная, основанная на производстве и заводах с неграмотным руководством, из-за чего вложения не окупались. Лучшие рабочие места зачастую доставались специалистам, которые прибывали с Запада, чтобы руководить, несмотря на то, что часть городских рабочих переправлялась через коричневую реку Одер в польский город Слубице, который располагался на другом берегу. Там были и шумные задымленные пабы, и оживлённые улицы, и процветающий бизнес по продаже сигарет с чёрного рынка. В Слубице покрытые граффити здания разваливаются на глазах, а улицы разбиты, Слубице не получает средства благодаря щедрому налогу солидарности, который платят западные немцы, и выглядит точно так же бедно, как во времена холодной войны. Однако Слубице и не сравнивает себя со Штутгартом или Гамбургом. И почему-то город на польской стороне реки Одер живёт намного добрее, ни на кого не обижаясь.
АдГ только подливает масла в огонь возмущения Франкфурта-на-Одере. В местных газетных киосках правые газеты публикуют статьи в поддержку АдГ с заголовками в духе «Das Vergessene Land» («Забытая земля», под которой подразумевается Восточная Германия) и «Dexit» (призыв выйти из ЕС).
То, что щедрой немецкой системе социального обеспечения не пришлось из-за притока беженцев ни на чём экономить, казалось, никого не волновало. Восточные немцы хотели, чтобы на них обратили внимание. 60 % из тех, кто голосовал за АдГ, признавались: они отдали голос именно этой партии потому, что про них забыли, — и появилась политическая партия, готовая уделять внимание только им. «Нет никаких двух Германий, — заметил однажды Томас Манн — возможно, самый выдающийся немецкий летописец двадцатого века, — есть одна-единственная, чьи благие намерения из-за дьявольской уловки превратились в злодейства». Ангела Меркель опасалась очередной такой «дьявольской уловки», однако, похоже, не совсем представляла, как такие уловки предотвращать.
«Нам нужны пугливые», — признавалась Фрауке Петри, участница АдГ. В Берлине были школы, где 80–90 % учащихся говорили на родном языке, не являвшимся немецким. Это очень пугало восточных немцев, которые привыкли жить в окружении только белых христиан, а если и не привыкли, то хотя бы предпочитали. Шумный столичный «плавильный котёл»[46] наверняка казался жителям Франкфурта-на-Одере враждебным — чужим. Многие ощущали себя так, словно новая эпоха после «венде» (падения стены) была лишь частью бесконечного цикла, и вслед за нацистами, а затем и коммунистами пришли бы новые угнетатели, на этот раз в лице «весси» и их лидера Ангелы Меркель.
Страх — одно из тех переживаний, через которые людьми управлять проще всего. Когда восточная немка средних лет во время очередного собрания в ратуше спросила у Меркель, как та намеревается предотвратить «исламизацию» Германии, канцлерин спокойно ответила: «Страх никогда не был хорошим советчиком ни в личной жизни, ни в общественной. Если культура и общество строятся на страхе, им неподвластно будущее». Её слова были вполне правдивы. А ещё — недостаточно убедительны, чтобы изменить мнение той женщины, равно как и любых иных сторонников АдГ, читавших позднее о состоявшейся беседе.
Если посетить штаб-квартиру АдГ, которая располагается в великолепном сегодня Дрездене, станет ясно, как именно ультраправые используют страх перед «чужими» и почему людей на самом деле мало убеждают факты. Стены штаб-квартиры обклеены агитационными плакатами. «Новые немцы? Мы и сами справимся», — гласит один из них, на котором изображена молодая, светловолосая, очевидно беременная немка — своеобразный ответ на заявление канцлера о том, что благодаря мигрантам уровень рождаемости, который в Германии до сих пор стремительно падал, резко возрастёт. На другом плакате показаны со спины две женщины в купальниках и написано: «Паранджа? Мы предпочитаем бикини». Я была в Дрездене два дня и ни разу не встретила людей с ближневосточной внешностью, однако Райнхард Гюнцель, один из местных лидеров АдГ[47], настаивал: «Уровень преступности в Дрездене растёт. Из-за этих людей я не позволяю своей жене и дочери гулять по вечерам». Он приехал ко мне на старомодном велосипеде и — когда снял шлем и криво улыбнулся — напомнил мне не неонациста, а учителя естествознания из моей школы.
Когда я показала ему статистику, согласно которой преступность в Дрездене в действительности снизилась, Гюнцель пожал плечами: «Ну, преступлений, может быть, теперь и не так много, однако вам ведь не хочется стать жертвой одного из них?» Как и канцлерин, Гюнцель — физик по образованию и некогда работал в восточногерманской Академии наук. На этом сходства между ними заканчиваются. Раньше он состоял в Германской коммунистической партии, а после того, как Меркель открыла границу для сотен тысяч беженцев, вступил в АдГ. Гюнцель не верит в то, что современная Германия должна расплачиваться за Холокост. Он не знаком с таким понятием, как «фергангенхайтсбевельтигунг» — усвоение уроков прошлого. Не знакомы с ним и многие восточные немцы. Особенно сложное для Ангелы Меркель препятствие заключается в том, чтобы преодолеть пропасть, которая до сих пор отделяет Восточную Германию от Западной. Обе стороны совершенно по-разному воспринимают разговоры
