Анонимным письмом он сообщил о времени и месте встречи, где молодые патриоты Польши собирались, чтобы обсудить судьбу родины… Как бы то ни было, он жив, а женщина, которую он любит…
— Успокойтесь, пани Янкович, прошу вас, все мы смертны…
— Да, да, простите, Василиса, я сейчас возьму себя в руки. В конце концов, я приехала, чтобы помочь Станиславу, а не проливать слезы!
Приглашенный на похороны священник осведомился:
— Умершая была католичкой?
— Католичкой, — твердо сказал Станислав; на этот раз он не покривил душой.
Умершая бродяжка была католичкой.
Когда во время небольшой передышки Василиса подошла к князю, который сидел в гостиной в трауре и только кивал на соболезнования друзей и знакомых, он вдруг спросил ее:
— Бог не покарает меня за это?
— Бог — вряд ли, ведь вы сделали все, чтобы одну из отверженных душ похоронить достойно, но законные власти вполне могли бы найти в ваших действиях нарушение закона, — честно ответила она.
Игнаца оставили в доме на болоте вместе с Лизой. Впрочем, он настолько был увлечен устройством оранжерейных посадок на новом месте, что, казалось, ничего вокруг не замечал.
В землю он добавил немного торфа, который добыл собственноручно с болота, и надеялся, что это удобрение существенно улучшит рост цветов.
Лиза стала помогать Игнацу в его работах, потому что мысли о происходящих в это время в замке ее собственных похоронах навевали уныние на молодую женщину. Помощь княгини садовник и ученый принял как должное и даже сердился и ворчал, если она делала что-то не так.
— Осторожнее, ваше сиятельство! — кричал он и добавлял:
— Представьте себе, что это ваши дети, но с гораздо более хрупким тельцем…
После, вспоминая происходящее, Лиза корила себя за несерьезность и удивлялась, что Станислав ее идею поддержал. Они, как дети, развлекались подготовкой к мнимым похоронам и делали все для сохранения тайны, в которую вынуждены были все же посвятить Василису и Казика — без них у супругов Поплавских вряд ли все так гладко получилось бы.
Впрочем, гладко, да не совсем! Лиза хотела кормить ребенка сама, но Василиса отсоветовала. Дело в том, что, идя навстречу желанию жены жить отдельно от него, Станислав вытребовал право время от времени брать ребенка к себе, чтобы показывать его родственникам и друзьям, а в таком случае Лизе пришлось бы ездить следом, по договору же она не должна была теперь покидать пределов Змеиной пустоши.
Станислав был тверд. Если Лиза надумала умереть, то есть чтобы свет и законная власть считали ее умершей, она теряла всякие права на замок, на поместье и, естественно, на сына. Если, конечно, она хотела его будущее обеспечить и объявить наследником Станислава.
Лиза с ужасом стала осознавать, что попала в собственноручно устроенную ловушку, то есть лишила себя не только статуса гражданки, но и возможности полноценно исполнять свои материнские обязанности. А если Станиславу взбредет в голову жениться?
Он привезет в замок чужую женщину, которая станет воспитывать ребенка, а в таком случае вряд ли Лиза сможет свободно с ним видеться.
Как выяснилось, план Лизы, по замыслу такой четкий и стройный, в жизни то тут, то там начал давать сбой. Взять хотя бы кормилицу Данилы — так звала сына Лизы, в то время как отец упорно именовал его Станиславом, — которая должна была теперь повсюду следовать за малышом. А его постоянно возили то к отцу, то к матери.
Прежде всего надо было сделать так, чтобы она во время приездов в Змеиную пустошь не встречалась с Лизой. Кормилица раньше не видела княгиню и не знала, как та выглядит, но на всякий случай Лиза переодевалась в платье прислуги и, повязав платок до бровей, сновала из кухни в гостиную. Она могла видеться с сыном только тогда, когда Василиса нарочно занимала кормилицу разговорами или чаепитиями, до которых та была большая охотница.
Благо что кормилица, важная сверх всякой меры из-за того, что она кормит княжича, на остальную прислугу вовсе не обращала внимания, будто не сама совсем недавно была такой же. Она даже осмелилась высказать князю замечание, что ей приходится неизвестно зачем ездить в такую глушь и неизвестно для чего возить туда крошку.
Тут она, конечно, ошиблась, ибо прежде не сталкивалась с Поплавским и полагала, что, оставшись без жены, он горюет, ни на что внимания не обращает, что поездки в Змеиную пустошь придуманы злой экономкой Василисой, которая неизвестно почему строит из себя хозяйку и домика, в который ее отселили не иначе по вредности характера, и всего поместья.
Молчаливость Станислава заносчивая баба перепутала с боязливостью. Потому ее мысль пошла дальше: надавив на князя — разве не в ее руках здоровье его сына? — она надеялась, подобно Василисе, занять в замке место экономки, домоправительницы. Не вечно же она будет кормить маленького Станислава?
Князь принял кормилицу в библиотеке, причем та запоздало поняла, что на горюющего супруга он никак не похож, и даже подумала: а уж своей ли смертью умерла неведомая ей княгиня? Князь попросту избавился от жены и теперь живет не тужит.
— Стало быть, ты не желаешь ездить туда, куда я тебе приказываю, а имеешь наглость рассуждать, что хорошо, а что плохо, да еще и указывать мне на это?
Его сиятельство произносил слова не повышая тона, едва подняв глаза от толстой книги, которую перед тем читал, но от этого кормилице было еще хуже. Лучше бы он на нее накричал! Она попятилась к двери, ноги ее задрожали, и она едва не упала на колени, не переставая повторять:
— Простите, ваше сиятельство, не подумала! Простите, ваше сиятельство!
Ей повезло, что в этот момент Поплавский был настроен благодушно. Он помедлил, чтобы она помучилась и осознала свою вину, но сменил гнев на милость и только заметил, что как раз думать-то ее никто не просит.
Кормилица и не помнила, как оказалась за дверью библиотеки, а едва стала себя ощущать, понимать, что буря пронеслась мимо, перекрестилась с облегчением. Тех денег, что платил ей князь за месяц, она не заработала бы и за год на самой тяжелой и неблагодарной сельской работе.
А уж что она теперь каждый день ела и на чем спала — не стоит и говорить! Если на то пошло, Василиса была не такой уж злой, ничего делать кормилицу не заставляла, а то, что держалась в доме, куда она возила маленького Станислава-Данилу, словно хозяйка, так, видать, имела на то право. Недаром же, когда она иной раз приезжала в замок, все слуги перед нею гнулись и называли по имени-отчеству.
В замке теперь был другой садовник — ученик агрономической школы. Станислав сделал вид, что предпочел его по причине учености, в то время как Игнаца считал якобы самоучкой.
