Читаем без скачивания Чернь и золото - Адриан Чайковски

За ее арахнидским лицом таилась мантидская наследственность со своей жаждой крови, верностью клятве, с древними традициями и неувядающей памятью.

Сначала Танисе показалось, что у нее внутри обнаружился рак, но во взгляде Тизамона была гордость — и это чувство тут же прошло.

— Этот клинок тебе не подходит, — заметил он (Таниса позаимствовала у миннцев местный короткий меч, тяжелый и неизящный).

— Все лучше, чем ничего.

Тизамон опустился на колени рядом со своим походным мешком, призвав ее жестом к тому же. Танису пробрала дрожь. Еще не все барьеры рухнули между ними — остался этот, последний.

— Ты уже знаешь, что мы с твоей матерью должны были встретиться в этом городе, — начал он, стараясь не смотреть ей в глаза. — Оба мы лишь недавно узнали, отчего эта встреча так и не состоялась. — Шпоры на руках Тизамона гнулись при каждом жесте. — Между тем я тогда собирался… хотел сделать что-нибудь, что связало бы нас друг с другом. Пожениться мы не могли. У нас это священный обряд: меня скорее убили бы, чем позволили жениться на арахнидке — а у них принято многомужество. Я хотел как-то выразить ей, что она для меня значит. Говорить я, как ты могла заметить, не мастер, поэтому припас ей подарок. — Рука Тизамона задержалась над мешком. — И не смог его выбросить, даже когда она не пришла. Таскал его с собой и каждый раз, уходя, вешал у себя над кроватью — все надеялся, что какой-нибудь вор избавит меня от него. Но этого не случилось. Теперь в этом городе оказалась ты, ее копия, моя кровь… и меч у тебя сломался. Я знаю, ты не веришь в судьбу. — Он впервые посмотрел ей в глаза.

— Нет, не верю.

— Ты выросла у жуканов, среди машин и малопонятных тебе идей. Ты пытаешься думать, как они, но твоя кровь препятствует этому. Мы, мантиды, верим в судьбу и во многое такое, чему жуканы не учат, — и твоя родня со стороны матери тоже верит. Вот она, наша с тобой судьба.

С этими словами он извлек из мешка шпагу в зеленых переливчатых ножнах, окованных не бронзой, как сперва показалось Танисе, а старым золотом. Клинок был короче, чем ее прежний, но тяжелее — она сразу ощутила это, приняв его обеими руками от Тизамона. Гарда, где темная сталь сочеталась с позолотой и зеленой эмалью, изображала не то переплетенные листья, не то надкрылья — Таниса не могла оторвать глаз от ее извивов.

Она хотела вынуть шпагу из ножен, но Тизамон удержал ее.

— Сначала обряд. — Он провел большим пальцем по когтю на головке эфеса, оставив на золоте каплю крови. — Теперь ты. Я не прошу тебя верить, — сказал он, предупреждая протест Танисы, — прошу лишь оказать уважение моей вере.

Она последовала его примеру, ощутив легкую, как при укусе насекомого, боль. Их кровь смешалась у нее на ладони.

— Теперь доставай.

Взявшись за деревянную рукоять, она испытала такое чувство, как будто ее саму пронзили насквозь. Шпага показалась ей живым, только что пробужденным от сна существом — а выйдя из ножен, не оставила места ничему, кроме восхищенного любования.

Клинок был выкован словно и не из стали, а из какого-то темного матового металла вроде свинца. Кроме того, он оказался шире, чем предполагала Таниса, и сужался только к концу. Точно незнакомое животное, которое не знает еще ее запаха, которое только предстоит приручить.

— Старинная вещь, — медленно произнесла девушка.

— У нас осталось всего шесть или семь человек, которые владеют секретом таких клинков — но эта шпага, как и все лучшее наше оружие, происходит из Века Сведущих.

— Как-как? — В Коллегиуме она такого термина не слыхала.

— Из давних дореволюционных времен, — объяснил он.

— Как же такое возможно? — Клинок слабо поблескивал при свете зари. — С тех пор пятьсот лет прошло.

— А выковали ее еще лет на сто раньше. Тогда наши люди не знали сомнений: они просто верили и полагались на свое мастерство. Я владею ею в совершенстве, хотя и предпочитаю коготь; это дает мне право дарить ее кому захочу. Считай, что это подарок от обоих твоих родителей. Я прошел весь ритуал перед судьями на Паросиале — если захочешь, я и тебя когда-нибудь туда приведу.

Таниса не сразу поняла, о чем речь. Она слышала, что остров Паросиаль для мантидов место священное, но Тизамон говорил не просто о какой-то святыне, а о Бойцовых Богомолах — древнем ордене, ревниво хранящем свои секреты.

— Они меня не примут, ведь я полукровка, — сказала она.

— Если я поручусь за тебя и сам стану твоим учителем… если твое мастерство достигнет должного уровня, никто не поднимет голоса против тебя. Решай, Таниса. Отец из меня незавидный. Нет у меня ни земель, ни поместий — ты можешь унаследовать только мое ремесло.

— Я согласна, — ответила она, не дав себе времени задуматься о множестве «но» и «если».

Как только вошла Кимена, настала полная тишина. Даже Стенвольд, корпевший над документами, которые ему принесла Таниса, инстинктивно поднял глаза — и затаил дыхание.

Ночью она была усталая, грязная, покрытая синяками — заморыш какой-то, а не Миннская Дева.

Теперь, не сомкнув, вероятно, глаз, она явилась перед своими сторонниками именно такой, какой они хотели видеть ее — в боевых доспехах.

Голову и шею покрывали конический шлем и стальной ворот, грудь — черный мужской панцирь с двумя нарисованными красными стрелами. Одна указывала в землю, другая в небо. «Мы пали, но поднимемся вновь» — так истолковал Стенвольд этот девиз. Далее шла короткая кожаная юбка с серебряными заклепками, но голубовато-серые руки и ноги остались голыми в знак того, что Кимена не рядовая копейщица, а предводительница повстанцев. Черный плащ развевался у нее за плечами.

Громкое «ура», которое она вполне заслужила, звучало только на лицах: шум мог привлечь к убежищу нежелательное внимание.

— Хизес, — произнесла Кимена. Названный тут же подался вперед. — Ты принес мне надежду, и я этого никогда не забуду.

Сказав это, она сжала его запястье. Раньше их отношения были не столь дружелюбными, решил Стенвольд: Хизес для того и возглавил спасательную операцию, чтобы это исправить. Временный лидер прослезился и хотел отойти, но Кимена удержала его за рукав.

— Вы пришли сюда со всего города, — обратилась она к подпольщикам. — Почти всех вас я знаю. Вы друг с другом не всегда ладите: революция, о которой думает каждый из вас, всегда немного не такая, как у соседа. Однако вы все же собрались под одной кровлей, чего я до ареста никак не могла добиться. Поблагодарим осоидов хоть за это.

По собранию прокатился смех. Стенвольд переводил взгляд с одного лица на другое: молодые и старые, мужчины и женщины, миннские солдаты-жуканы и представители других рас: цикадоны-полицейские, мушиды из городских банд, даже краснокожие муравины из покоренного города Майнеса. Все они смотрели на Кимену и и ждали ее приказаний.

— Вы, наверное, думаете, что я собираюсь поднять против Империи весь город до последнего жителя, с мечами и кольями.

Раздалось несколько утвердительных возгласов, но большинство ожидали, что она скажет дальше.

— Вам всем известно, что Боров мертв. — Усердные кивки и усмешки в ответ. — Но знаете ли вы, кто убил его?

Тишина.

— Не я, хотя мне очень хотелось бы. И не Хизес, и не кто-то другой из наших. Так кто же? — Кимена обвела взглядом круг обращенных к ней лиц.

— Говорят, он поссорился с другим осоидом из-за женщины, — сказал кто-то. — Одного офицера будто бы казнили за это.

— Капитана Раута, я слыхал, — добавил другой. — Из его свиты. Об этом субчике мы тоже плакать не станем.

— Вот, значит, какие слухи они распускают? — перебила Кимена. — Что осоиды передрались между собой в то самое время, когда Хизес взламывал дверь моей камеры? Новый миннский губернатор будет, безусловно, еще хуже старого: посмотрите на него, и вам станет ясно, зачем Борова убрали с дороги. Подумайте еще вот о чем: с чего они так трубят о его смерти? Для чего им нужно, чтобы мы об этом узнали? — Кимена, колыша плащом, прошлась вдоль первого ряда слушателей. — Нам всем хорошо знакома не только сила, но и хитрость врага. Вспомните, как нанятые губернатором сыщики засадили меня в тюрьму! Почему же теперь они так спешат раззвонить повсюду о гибели Борова? Очень просто: чтобы подтолкнуть нас к восстанию. Они знают, что наши силы растут, и не хотят, чтобы мы стали еще сильнее. Если мы выступим, нас тут же утопят в крови, ибо время для восстания еще не приспело.

Кимена полностью завладела аудиторией — все, считая и Стенвольда, глаз с нее не сводили.

— Какое-то время, самое меньшее пять недель, о восстании не может быть даже речи. Не могут же они все время стоять с занесенным мечом — когда-нибудь они опустят его, а мы тем временем наберемся сил. Наше время непременно придет, но мы должны перехитрить осоидов, если хотим победить их. Одной силой их не возьмешь. Хизес поступил мудро, воспользовавшись помощью чужеземцев. Осоиды, которые видели их, — таких, правда, немного осталось, — подпольщики с одобрительным ропотом оборачивались на Тизамона, — так вот, они скажут, что заключенных освободили какие-то пришлые воины. Прошу и вас повторять это всюду, где могут услышать осоиды, — авось это ослабит их бдительность. А вот подозрения разжигать не стоит — вы поняли теперь, почему?