Читаем без скачивания Зов Ктулху: рассказы, повести - Говард Лавкрафт

и люди, забравшие тело Сайдема с лайнера, доставили его домой. Их так и не нашли; по меньшей мере не удалось опознать никого из них, и судовой врач до сих пор не разделяет уверенности, с которой полиция сделала столь простые выводы.

Очевидно, что Сайдем стоял во главе крупной преступной группировки, занимавшейся незаконным ввозом иммигрантов, так как туннель под его домом был лишь одним из многих подземных каналов и туннелей в округе. Такой же туннель вел от его дома к церковной крипте, и попасть в нее из старой церкви можно было только через узкий потайной лаз в северной стене; проникнувших туда ожидали необычайные, ужасающие находки. В обширной, сводчатой часовне с деревянными скамьями и причудливо украшенным алтарем стоял хрипящий орган. Стены были усеяны небольшими нишами, в семнадцати из которых – само воспоминание об этом вызывает отвращение – обнаружились скованные цепями узники в состоянии совершенного умопомрачения, включая четырех женщин, державших на руках жуткого вида младенцев. Последние погибли, едва увидев дневной свет, и врачи сошлись на том, что участь эта была весьма милосердной. Но среди всех, кто осматривал их, один лишь Мэлоун вспомнил мрачный вопрос старого Дельрио[7]: «An sint unquam daemones incubi et succubae, et an ex tali congressu proles nasci queat?»[8]

Перед тем как туннели засыпали, по каналам прошло судно с землечерпальным снарядом, извлекшее со дна невероятное количество всевозможных распиленных и расщепленных костей. Несомненно, то были останки пропавших детей, но только двоих преступников из числа выживших удалось связать с похищениями. Их приговорили к тюремному заключению, поскольку не удалось доказать их пособничество в убийствах. Золотой резной пьедестал, столь часто упоминавшийся Мэлоуном как оккультный предмет исключительной важности, так и не удалось отыскать, хотя в канале под домом Сайдема обнаружили колодец, где лот не достигал дна. Устье канала засыпали и забетонировали, когда возводился фундамент новых домов, но Мэлоун часто размышляет о том, что лежит там, в глубине. Полицейские, довольные тем, что удалось обезвредить банду маньяков и контрабандистов, передали федеральным властям тех курдов, что не были признаны виновными, и перед тем, как их депортировали, выяснилось, что они действительно принадлежали к йезидскому культу дьяволопоклонников. Загадочный грузовой пароход и его команда бесследно исчезли, хотя скептики-детективы всегда готовы пресечь любые попытки провоза контрабанды людей и спиртного, если он снова объявится. Мэлоун считает, что его коллеги продемонстрировали крайнюю ограниченность взглядов, даже не сочтя нужным разобраться в бесчисленных необъяснимых фактах и наводящей на определенные размышления общей загадочности дела; подобным образом он относится и к газетчикам, падким на ужасные сенсации и с вожделением смаковавшим подробности раскрытия мелкого культа садистов, который могли бы объявить ужасом, произрастающим из самого сердца вселенной. Но он доволен тем, что ушел на покой и безмолвствует, давая отдых своим расшатанным нервам и моля бога о том, чтобы со временем весь ужас пережитого был вытеснен из окружающей его реальности в пределы ярких, полувымышленных образов.

Роберт Сайдем спит вечным сном подле своей жены на кладбище Гринвуд. Внезапно обнаруженные останки захоронили безо всяких церемоний, и все родственники покойных были рады, когда о деле вскоре позабыли. Фактически полиции не удалось доказать связь престарелого ученого с ужасами Ред Хука, так как его смерть опередила неизбежное новое судебное разбирательство. О том, как он окончил свои дни, почти никто не вспоминает, и Сайдемы надеются, что потомки будут вспоминать о нем как о незлобивом затворнике, увлекавшемся магией и древними преданиями.

Что же касается Ред Хука – здесь все по-прежнему. Сайдем появился и исчез, как рассеялся и заключенный здесь ужас, но злой дух невежества и запустения все еще витает над ублюдками, что селятся в старинных кирпичных домах, и толпы оборванцев все еще бредут по своим темным делам под окнами, в которых мелькают и пропадают огни и бессчетные перекошенные лица. Вековечный ужас подобен гидре с тысячью голов, и культы поклоняющихся тьме корнями уходят в мрачную бездну, что глубже демокритова колодца. Дух зверя вездесущ, победоносен, и в Ред Хуке все так же слышны песнопения, брань и завывания мутноглазых молодых людей, чьи лица покрыты оспинами; их порожденные бездной легионы колоннами бредут навстречу новой бездне, и никто не знает, где лежат начало и конец их пути, но вперед их толкают слепые законы природы, познать которые им вряд ли по силам. Как и встарь, в Ред Хук прибывают многие, но немногие покидают его, во всяком случае посуху, и здесь уже бродят слухи о новых подземных каналах, ведущих к домам, где приторговывают контрабандным спиртным и творятся иные, куда более страшные дела.

Церковь, иногда использовавшаяся в качестве дансинг-холла, теперь почти утратила свое первоначальное предназначение, и по ночам в ее окнах виднеются сомнительные лица. На днях некий полицейский озвучил всеобщее убеждение в том, что засыпанную крипту снова раскопали по неизвестной причине и с неизвестной целью. Кто мы такие, чтобы бороться с отравой, что старше истории и самого человечества? Под ее кошмарную дудку плясали еще приматы Азии, а теперь, подобно злокачественной опухоли, она затаилась в своем прибежище среди ветхого кирпича, давая метастазы.

Порою Мэлоун дрожит от страха, и не без причины – совсем недавно один из патрульных услышал, как в темном проулке меж домами чернявая косоглазая старуха что-то нашептывала маленькому ребенку на местном диалекте. Прислушавшись, тот весьма удивился тому, что она вновь и вновь повторяла одни и те же слова: «О подруга и спутница ночи, ты, что радуешься лаю собак и пролитой крови, скитаешься среди теней меж гробниц, жаждешь крови и несешь ужас смертным, Горго, Мормо, многоликая луна, милостиво воззри на наши жертвы!»

1927

Зов Ктулху

[Обнаружено в бумагах покойного Френсиса Виланда Терстона, г. Бостон.]

Можно предположить, что из этих великих стихий или существ иные выжили… выжили со времен бесконечно отдаленных, когда… сознание, вероятно, проявляло себя в обличиях и формах, давным-давно отступивших пред натиском человеческой цивилизации… мимолетное воспоминание об этих формах сохранили лишь легенды да поэзия, нарекшие их богами, чудовищами, мифическими существами всех родов и видов…

Элджернон Блэквуд

I. Глиняный ужас

По мне, неспособность человеческого разума соотнести между собою все, что только вмещает в себя наш мир, – это великая милость. Мы живем на безмятежном островке неведения посреди черных морей бесконечности, и дальние плавания нам заказаны. Науки, трудясь каждая в своем направлении, до сих пор особого вреда нам не причиняли. Но в один прекрасный день разобщенные познания будут сведены воедино, и перед нами откроются такие ужасающие горизонты реальности, равно как и наше собственное страшное положение, что мы либо сойдем с ума от этого откровения, либо бежим от смертоносного света в мир и покой нового темного средневековья.

Теософы уже предугадали устрашающее величие космического цикла, в пределах которого и наш мир, и весь род человеческий – не более чем преходящая случайность. Они намекают на странных пришельцев из тьмы веков – в выражениях, от которых кровь бы застыла в жилах, когда бы не личина утешительного оптимизма. Но не от них явился тот один-единственный отблеск запретных эпох, что леденит мне кровь наяву и сводит с ума во сне. Это мимолетное впечатление, как и все страшные намеки на правду, родилось из случайной комбинации разрозненных фрагментов – в данном случае, вырезки из старой газеты и записей покойного профессора. Надеюсь, никому больше не придет в голову их сопоставить; сам я, если останусь жив, ни за что не стану сознательно восполнять звенья в столь чудовищной цепи. Думается мне, что и профессор тоже намеревался сохранить в тайне известную ему часть и непременно уничтожил бы свои заметки, если бы не внезапная смерть.

Впервые я ознакомился с ними зимой 1926–1927 годов: именно тогда умер мой двоюродный дед Джордж Гаммелл Эйнджелл, почетный профессор семитских языков в Брауновском университете города Провиденс, штат Род-Айленд.