Читаем без скачивания Террор и демократия в эпоху Сталина. Социальная динамика репрессий - Венди Голдман

Но Коростелин все еще не был удовлетворен. Арест Тынкова и инженера помешал ему представить себя жертвой. Он возмущенно выговаривал членам парткома: «Я пятнадцать лет состою в партии и работаю на этом заводе двадцать пять лет. Мой партбилет был поставлен под угрозу Меня предали суду Кто в этом виновен? — Враг народа». Но в парткоме ему ответили: «Вы виновны. Вы должны за это ответить». — «Если бы я не был так возбужден этим, я бы попал в тюрьму на длительный срок». Коростелин ругал секретаря парткома: «Я Вам неоднократно писал, что Тынков — враг народа. Вы что хотите, чтобы он пришел и сказал, что он враг народа?» Он был в ярости, что его обвинения не привели к немедленным действиям, и что он был вынужден предстать перед судом. Несколько членов парткома пытались объяснить Коростелину, что невозможно арестовывать людей без доказательств, на основе заявлений одного человека, но все было напрасно.{510} Коростелин пошел в атаку против всех членов парткома. Он написал заявление в райком партии, что партком завода не помогал ему в разоблачении врагов. Члены райкома, испугавшись, что и им самим могут предъявить подобное, начали новое расследование. Члены партии были настроены друг против друга. Секретарь парткома призналась в недостатке бдительности, но поддержать Коростелина отказалась: «Не ты тут герой, — предупредила она его, — а органы НКВД работали, и нельзя приписывать, Коростелин, тебе лавры».{511}

Случай Коростелина свидетельствует о том, насколько легко было превратить потерю времени и средств, плохое управление или растрату в «политическое» дело. Когда начальник цеха Тынков уличил Коростелина в обмане, тот ринулся в бой, используя любое средство, имеющееся в политическом арсенале. Он обвинял Тынкова в препятствовании проведению партсобраний, подкупе рабочих и «троцкизме». Его обвинения, ставшие прямым ответом на угрозу его собственной безопасности, в конечном счете, привели к аресту его начальника. К тому времени, как дело закончилось, Тынков оказался в тюрьме, а члены парткома — под следствием за «отказ разоблачать». Этот случай ясно показал: любой руководитель, пытавшийся наказывать за вредительство, должен быть готов самоотверженно противостоять встречным обвинениям.

Викулов — заместитель директора ликероводочного завода столкнулся с многочисленными обвинениями в свой адрес, после того как Монгерт, назначенный им требовательный бригадир, был арестован. Рабочие, недовольные установленной бригадиром строгой дисциплиной, праздновали победу: органы НКВД арестовали Монгерта за то, что он уволил «старых, хороших рабочих». У Викулова было другое мнение. Он защищал Монгерта за то, что тот боролся с пьянством рабочих и мелким воровством. Безоговорочно приверженный правде или опасаясь, что обвинений в пособничестве, Викулов отказался осуждать Монгерта. Представитель райкома партии Ефтеев сердито упрекал Викулова:

Ефтеев: «Вы говорили, Монгерт требовал, нажимал, боролся с воровством».

Викулов: «Может быть, он перестраховывал себя».

Евтеев: «Именно он перестраховывал, нажимал на рабочих, пытался показаться активным советским человеком».

Викулов: «Возможно».

Евтеев: «А он был враг, а ты его проглядел и воспевал его».

Викулов: «Я рассказал все, как было».

Евтеев: «Я бы не сказал, что он боролся, нажимал. Нужно было сказать: “Извините. Я — член партии проглядел эту сволочь”, — а не воспевать».

Викулов: «Я не воспеваю».

Несколько членов партии воспользовались арестом Монгерта для нападок на Викулова. Всплыли старые обиды между транспортным отделом и другими цехами. Начальники цехов жаловались, что транспортный отдел отказывался отгружать плохо упакованные материалы. Викулов, не желавший занимать маловажными предметами дорогое место в попутной машине, отправлявшейся с завода, отказался погрузить в машину корзины с подарками в честь празднования Октябрьской революции и отвезти их на склад. Он резко сказал парторгу: «Найми такси!». Другие обвиняли Викулова в том, что он и Монгерт настраивали рабочих и членов партии друг против друга и увольняли старых рабочих. Викулов защищался. Он сердито объяснил, что один из тех рабочих был хроническим алкоголиком. «Сколько раз он пьянствовал на заводе, — заявил Викулов. — Вчера он тут выступал [на собрании] и был выпивши». После ареста Монгерта на Викулова посыпалось множество жалоб. Политика и производство стали настолько тесно взаимосвязаны, что больше невозможно было всерьез осуждать пьянство, отказывать в отгрузке или обсуждать дела завода.{512}

Крикуны и организационный хаос

В 1938 году парткомы были всецело заняты рассмотрением заявлений и расследованиями. Вряд ли кто-то, кто бы не был «виновен» в чем-нибудь: в связи с «врагом», наличии темных пятен в биографии, в несчастном случае, в технической или политической ошибке. Репрессии вышли далеко за пределы целевой группы бывших оппозиционеров. Партсобрания превратились в войну, где каждый воевал с каждым, войну, в которой невозможно было отделить правду от грязных обвинений, злобы и мести. Оставшиеся на свободе научились охотиться на врагов, были скоры отражать любые нападки встречными обвинениями. Стремясь защитить себя, они — в качестве упреждающего удара — обвиняли других. Выражаясь партийным языком, они стали «крикунами». Парткомы больше не мучились угрызениями совести, когда «крикунов» арестовывали за то, что те «кричали во всю глотку».

Парткомы находились под сильным давлением; они должны были «разоблачать» врагов до того, как тех арестовывали сотрудники НКВД. Однако невозможно было предугадать желания НКВД. Часто члены парткома не имели представления, почему кого-то арестовывают. После ареста они пытались компенсировать свое бездействие тем, что находили человека, которому предъявляли обвинение в том, что он «проглядел врага». Эта практика неизменно приводила к новым жертвам. Например, арест директора фабрики «Трехгорная мануфактура» Полозкова сначала был для членов парткома потрясением. Но шок сменился необходимостью срочно свалить на кого-нибудь вину. «Вредители засели среди нас, и никто их не заметил, — заявил один из членов парткома. — Где был наш треугольник [директор, секретарь парткома, профорг], который не разглядел, что делают эти вредители?» Вскоре партком переключился на своего секретаря Северьянову, обвиняя ее в том, что она окружила себя «подхалимами» и «лизоблюдами». «Как еще можем мы объяснить наличие таких врагов как Полозков в парткоме?»{513} На смену ей пришел другой секретарь, но снова мало что изменилось. Тогда партком сосредоточил внимание на оставшихся сторонниках Северьяновой. К тому времени в процессе поиска врагов сформировалась движущая сила самоуничтожения: каждая последующая новая жертва обвинялась за «неразоблачение» предыдущей группы. Спустя месяцы после исключения из партии Северьяновой партком все еще испытывал негативные последствия случившегося и разделился на две непримиримых фракции после появления в заводской газете клеветнических обвинений. Один из членов партии опротестовал оскорбление. Редактор газеты отказался взять обратно свои слова. Все это было бы не более чем, пустяковой ссорой, как если бы она происходила на школьном дворе: кто был прав, когда называл кого-то «лизоблюдом». В итоге партком не смог преодолеть разногласия и предоставил райкому партии разбираться в отвратительной неразберихе взаимных обвинений.{514} Условия на фабрике «Трехгорная мануфактура» не изменились, а райком партии занялся выяснением того, кто на самом деле являлся «лизоблюдом». Партком завода «Серп и молот» рассмотрел такое количество дел, связанных с исключением из партии и арестами, что все остальные члены партии в той или иной степени не могли не быть связаны с жертвами. В списке людей с трагическими судьбами значились: заместитель директора Зайцев, начальник цеха холодного проката Сагайдак, начальник участка подъемных механизмов электрического цеха Малышев, начальник отдела капитального строительства Пигу-зов, секретарь парткома Сомов, токарь литейного цеха Перверзев и его жена Перверзева, ее брат Качурин, инженер-исследователь прокатного цеха Дятловицкий, начальник отдела ОТК Сокол, заместитель Сокола Миронов и многие другие. В 1938 году группы людей, имеющие отношение друг к другу, были настолько тесно связаны между собой, что обвинения против нового назначенного начальника ОТК повергли в уныние всех членов парткома. Процесс чистки на заводе «Серп и молот» был доведен до абсурда: было произведено так много арестов, что те, кто еще оставался, были каким-то образом связаны с «врагами».

Миронов — сорокасемилетний бывший революционер, с шестнадцати лет работал на заводах, сидел в царских тюрьмах. В 1917 году примкнул к большевикам. В 1923 году поступил на работу на завод «Серп и молот». После того как его предшественник Сокол был арестован, его выдвинули на должность начальника отдела ОТК. Миронов также попал в беду, поскольку связи, благодаря которым он так стремительно поднялся по служебной лестнице, стали причиной его гибели. В январе 1938 года Миронова обвинили в тесной связи с бывшим секретарем парткома Филатовым. До этого последний был исключен из партии и уволен с завода за связь с правой оппозицией. Когда партком принялся рассматривать дело Миронова, очень скоро стало очевидно, что все, присутствовавшие на собрании, были тем или иным образом связаны с «врагом Филатовым»! Бывший партсекретарь Филатов имел широкие связи с начальниками цехов, управленцами и даже с директором. «Я был не единственным, — сказал Миронов. Возможно, здесь находятся члены партии, которые имеют достаточно мужества признать, что они также были не менее, а может быть, и более дружественно расположены к Филатову, чем я». Раздался выкрик с места: «Кто точно?» Миронов без колебаний назвал имена руководителей, и этот перечень давал четкое представление о том, «кто кем является». Более ста человек присутствовало на прощальной вечеринке в честь проводов Филатова на военную службу. В том числе директор завода Степанов, начальник листопрокатного цеха, Погонченков, Коротин, Романов и другие начальники, жившие в то время в Доме ударников. Филатов после вечеринки вернулся домой, а руководители завода снова встретились на квартире Миронова, чтобы продолжить празднование. «Я не вижу ничего плохого в том, что я, будучи членом партии, дал возможность нашим руководителям собраться в моей квартире», — заявил Миронов.{515}