– Пора в детский сад.
– Тебе ж работать. Я сама съезжу. Ты не беспокойся, Линочка, я нашего Витю никому не отдам.
– А если он придет не один? – мрачно спросила Лина.
– А я Смирнова попрошу, он меня проводит.
* * *
У Галюси завелся поклонник. Однажды малолетний Витя (Митя был уже большой и таких штук больше не откалывал) ухитрился пописать на компьютерные разъемы и устроил в доме замыкание. Лина вызвала электрика из домоуправления. Раньше у них был другой электрик, дядя Коля. Он был сильно пьющий и работал за бутылку. В один нехороший день дядя Коля, как он сам выражался, «поймал белку». Только в тот раз скорее она его поймала. Откачать не смогли.
И вот появился в доме новый электрик. Лина видела его впервые. Пришел справный мужичок – крепкий, коренастый, трезвый, с деловыми ухватками. Он не только починил, вернее заменил разъемы, но и соорудил закрывающийся герметично пластиковый ящичек, чтобы никакому малолетнему вредителю было до них не добраться со своей мочой. Взял недорого, спросил, не надо ли еще чего починить.
Плохо действовал контакт выключателя в ванной – он заменил. Сказал, что он и по плотницкой части может. Увидел в детской надувной матрац на полу и предложил сколотить кровать на ножках, а то с полу подниматься тяжело. Лина с Галюсей отказались: мальчишки начнут лазить на кровать, а потом будут с нее падать, лучше потерпеть, подождать, пока они подрастут.
Нового электрика, представившегося Федором Ивановичем Смирновым, оставили пить чай. Он понравился обеим, а ему явно приглянулась Галюся. Как видел ее во дворе, сразу кидался поднести сумку или коляску. Через несколько недель пригласил в кино. Но разрешения пришел просить у Лины.
– Галя, – ужасно непривычно было называть Галюсю Галей! – взрослая женщина, почему вы меня спрашиваете? – удивилась Лина. – Она меня вырастила, это я у нее разрешения спрашивала.
– Ну вы же знаете, Полина Владимировна, без вас она не пойдет.
– То есть вы хотите и меня пригласить?
– Да нет же… Нет, если хотите, идемте с нами, – спохватился Смирнов, но Лина с улыбкой отказалась.
А главное, Галюся тоже отказалась.
Смирнов продолжал ухаживать и всякий раз просил разрешения у Лины. Она давала «добро», но Галюся неизменно отвечала «нет».
– Почему, Галюся? – осторожно расспрашивала ее Лина. – По-моему, он славный человек. Внимательный, добрый…
– Он замуж зовет. А как я пойду?
– А почему бы и нет? Я бы за тебя порадовалась…
– Ну что ты такое говоришь, Лина! Как же я тебя брошу? А мальчики как же?
– Галюся… – Лина заглянула в глаза своей верной няне. – Ты еще молодая женщина… Неужели тебе не хочется своим домом пожить? Может, ты еще родишь? А что, многие в сорок рожают.
– Я тебя не брошу, – упорно отвечала на это Галюся. – И детей не брошу.
– Ну, поскольку мы живем в одном доме, думаю, это не проблема.
Федору Ивановичу домоуправление выделило однокомнатную квартиру в полуподвальном этаже их дома. Правда, не в их подъезде, но какая разница?
Лина стала приглашать его в свободную минуту к ним домой, раз уж Галюся в кино не ходит. Его угощали ужином, потом Лина укладывала детей и обычно уходила в свою комнату поработать перед сном, а Галюся с Федором Ивановичем еще сидели на кухне, о чем-то степенно беседовали. Однажды Лина вышла к ним, уложив мальчиков, и услышала его страшную историю.
Федор Иванович долгие годы жил в Ташкенте, его родители поехали туда отстраивать город после землетрясения 1966 года, да так и осели там. Сына четырехлетнего к себе вывезли из-под Калуги. Он прижился, привык к ташкентской жаре, вырос, окончил Институт инженеров железнодорожного транспорта.
Там же, в Ташкенте, Федор Иванович и работу нашел, там и женился.
– Жена мне дочку родила, все было хорошо. Жена тоже русская, но и с узбеками мы мирно жили, ладили. Вот поверите – до девяносто первого года я слова дурного не слышал. В гости друг к другу ходили, плов варили, чай пили вместе. Как-то раз один мой сослуживец – вместе на вокзале работали, в инженерно-техническом отделе – стал плохо говорить про евреев. Так мой сосед Байрам Мамедов ему говорит: ты, говорит, дуряк, ты, говорит, ишяк… Это они так мягко выговаривают. Словом, застыдил совсем. У меня и среди бухарских евреев были знакомые – милейшие люди! Только они еще при советской власти все в Израиль уехали. А я…
Федор Иванович горестно задумался.
– Судьбы своей человек не знает, – продолжал он. – Распался Союз, и куда все подевалось? Прежние друзья волком глядят. Скольких русских из домов повыгоняли: вы нам тут не нужны! Самим жить негде! Я думал, все же продержимся, успокоится это море, но однажды стояли мы с женой на остановке, хотели сесть в автобус. Подошел автобус, все стали садиться, и мы тоже. А сами говорим между собой. Я узбекский знаю, но между собой-то, конечно, по-русски! Мы же русские! И получил я за этот разговор ногой, я извиняюсь, в морду от кого-то, кто впереди меня на ступеньку поднялся. Упал, весь в крови, жена в крик. Никто не подошел, не помог, не помню, как до дому добрались. Вот скажите, за что они нас так? Что мы им плохого сделали?
– Когда происходят такие… – Лина хотела сказать «катаклизмы», но решила, что это слишком сложно, – события, в людях пробуждается самое дурное, низкое, скверное, злобное. Вот возьмите балтийские страны или Западную Украину. На Украине я не была, а вот в Прибалтике была. Там очень много хороших людей! Но в сорок первом году, когда ушли части Красной армии, они сами принялись уничтожать евреев и местных русских. Сами! Когда немцы пришли, поле было уже зачищено. А теперь о погромах вспоминать не хотят – не модно перед Европой, – но погромщиков чтят. Памятники ставят этим своим эсэсовцам. Извините, я вас перебила.
– Я же сам спросил. Вот после того случая я и решил: надо возвращаться в Россию. Но поехал один: надо, думаю, сперва осмотреться, закрепиться, жилье найти, работу, а потом уж семью перевозить. Долго здесь мыкался, на трех работах вкалывал – и по столярному делу, и водопроводчиком, и дворником… Деньги копил, а часть в Ташкент отсылал. И вроде вот уже все наладилось, дом купил в Подмосковье… Далековато, правда, под Талдомом, и дом – развалюха, ну ничего, думаю, починю, подремонтирую, можно будет жить… А тем временем в Ташкенте убили мою жену и дочку. Двенадцать лет ей было…
Он горестно замолк. У Лины осталось немного водки: у Вити ушко болело, она ему по совету врача делала полуводочный компресс. Может, предложить? Это как раз тот самый случай, когда можно налить стопку. А потом вспомнила спившегося дядю Колю и подумала, что лучше не стоит.
– Когда это случилось? – спросила она.
