Благородство почиталось только в искусственно созданных мирках вельмож, охраняемых наемными сарбазами, и люди приближенные, украшенные наградными портретами с алмазами, теряли свое благородство, как только выходили за стены дворца, потому что их окружала совсем другая жизнь, в которой нужно было занимать и постоянно защищать свое место от желающих возвыситься над другими.
Так было всегда, так будет и впредь. По пути мне встречались благородные злодеи и добрые люди из неблагородных кругов, а также настоящие злодеи из благородного сословия. Никогда нельзя быть уверенным в том, что благородная дама в воздушных шелках и кружевах, которой поэты посвящают сонеты и рубаи, не ругается как базарная торговка и не бьет по лицу своих служанок за то, что у нее случилось несварение желудка от яств и ей приходится тужиться либо на фарфоровой вазе или над дырой в широкой доске.
В жизни все имеет две стороны. С каким удовольствием человек ест ветчину, запивая ее прекрасным токайским вином и разве можно оценить «токай» без аромата грязных ног, которыми мнется спелый виноград? Убери эти ноги и токайское будет обыкновенным столовым вином, которое не имеет названия и ему все равно, какая у него будет выдержка, от этого оно не будет ни хуже, ни лучше.
Или изысканный парфюм, который составляется из таких ингредиентов, что каждый по отдельности настолько отвратителен, насколько притягателен конечный продукт, полученный из него.
Северные народы жуют сырое мясо и кладут пережеванные колобки на консервирование под воздействием слюны, и никто не может узнать секрет приготовления такого вкусного мяса.
Так и наша жизнь. Ее можно воспринимать по-разному. Если с отрицательной стороны — то жизнь получится невыносимой. Если с положительной стороны — то жизнь будет прекрасной до приторности. Как сахар и соль одновременно придают любой каше приятный вкус, так и мы будем воспринимать жизнь такой, какой она есть.
По пути я встретил караван, идущий навстречу мне в сторону арабских пустынь. За последним верблюдом на веревке волочился какой-то изможденный человек.
— Любезный, — крикнул я погонщику, — у тебя вьюк с товаром упал с верблюда.
— Ради Аллаха, не напоминай мне о неудачно сделанной покупке и о выброшенных деньгах за товар, — с досадой сказал погонщик, пока я потихоньку шел рядом с ним, чтобы узнать, что сделал этот человек с русой бородой. — На рынке в Кафе я купил этого невольника, заплатив за него приличные деньги, потому что все говорили, что русские самые лучшие невольники, с которыми никто не сравнится по силе, ловкости и уму. Я кормил его самой лучшей пищей, сам не доедал, но кормил его, а он вдруг упал и не подает признаков жизни. Не бросать же мне его, раз сердце его еще бьется. Значит, Аллах не взял его жизнь, а мне не хочется его убивать против воли Аллаха. Если хочешь, то купи его себе, путник, он как раз подойдет тебе и по одежде, и по духу, — усмехнулся погонщик.
У меня оставался самый маленький изумруд.
— Посмотри, — сказал я караван-баши, — хватит его на то, чтобы купить этого невольника и верблюда?
Караванщик долго рассматривал камешек, о чем-то советовался со своими помощниками, поглядывая на меня и на мой меч, висевший по-европейски на перевязи.
— Бери свой товар, безумец, — караванщик бросил мне веревку-повод верблюда, тащившего несчастного человека.
Караван потихоньку растворился в дрожащем от зноя мареве, а я занялся лежащим на песке человеком. Это был европеец. Грязные волосы, спутанная борода, изможденное тело делали его похожим на древнего старика. Мне этот изумруд все равно не принесет счастья, те изумруды счастье мое отобрали. Аллах дал, Аллах взял. Пусть этот человек будет похоронен по-человечески.
Внезапно человек пошевелился. Жив. Я поднял его голову и влил в рот несколько капель воды. Человек сглотнул. Еще немного воды, Еще немного и жизнь стала возвращаться к нему. Жизнь раба никогда не бывает сладкой даже тогда, когда его рядят в шелка и кормят одним шербетом. Раб он и есть раб.
Я поставил верблюда так, чтобы тень падала на несчастного человека. Воды у меня было немного и при нормальном водопотреблении должно было хватить до ближайшего оазиса. А оазис был недалеко, потому что живот верблюда был полным, да и человек не выглядел сильно высушенным. Вероятно, он выпил много воды, произошло разжижение крови, и силы человека иссякли. Если бы ему дали возможность немного отдохнуть, он бы мог бодро шагать рядом с караваном. Плохой хозяин ему достался.
Заметив, что человек стал оживать, я еще немного напоил его, с трудом посадил на верблюда, привычно присевшего для посадки человека, и потихоньку двинулся по караванной тропе на север.
К вечеру мы добрались до колодца. Воды было мало, все было выпито встретившимся мне караваном. Со временем уровень воды в колодце поднимется, и следующий караван сможет утолить свою жажду.
Я собрал в котелок золу из прогоревшего костра и смешал ее с водой. Вода сразу стала густой. Дав ей отстояться, я подошел к сидевшему у камня купленному мною человеку. Потихоньку я стал лить на его голову зольную воду, размазывая смесь рукой по волосам и по бороде. Человек глядел на меня, не делая никаких попыток пошевелиться или как-то помочь. Два котелка ушло на то, чтобы смыть золу с его головы. Подолом его рубахи я вытер ему лицо и голову.
Вымыв котелок, я развел огонь и занялся приготовлением пищи. Мой спутник немного обсох и стал походить на нормального европейского человека. Я достал роговой гребешок и протянул ему. Светло-русые волосы немного вились и человек совершенно преобразился. Я начал говорить с ним на всех известных мне тюркских наречиях, но человек ничего не отвечал мне, вероятно, просто не понимал. Услышав в одном из предложений слово «рус», он утвердительно мотнул головой и, ткнув себя пальцем в грудь, четко сказал — рус. Понятно. Вот и русский человек, которого я хотел купить в Кафе, чтобы выучить русский язык. В сердцах я выругался по-французски.
— Вы говорите по-французски? — спросил удивленно на французском языке мой спутник.
— Да, да, — быстро ответил я, — кто вы такой и как оказались здесь?
— Я русский офицер, попал в плен и был продан в рабство, как какой-то крепостной из моего имения, — сказал купленный мною человек.
— И вам понравилось быть рабом? — с издевкой спросил я. — Сами продавали и покупали людей, а тут сами рабом стали.
Офицер нахмурился и ничего не ответил. Он сидел, смотрел на огонь и было непонятно, то ли блестели его глаза, то ли просто огонь отражался в них. Вероятно, я задел за больное место этого человека.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
