— Как жизнь переменчива, — улыбнулся он. — Знаю, о чём думаешь, Мордимер. О бедном Мариусе, которому подъём по лестнице доставлял столько трудностей. Но задумайся: разве ты так же не играл ролей? Не был ли ты какое-то время купцом Годригом Бембергом, добряком из Хез-хезрона? А я был тучным, немощным и обиженным жизнью ван Бёэнвальдом…
— Ты потел и вонял, — напомнил я.
— Потел и вонял, потому я хотел быть потным и вонючим, Мордимер. Чтобы лучше сыграть свою роль. Ты гордишься тем, что умеешь из человеческой глины лепить нового человека. И нам всем, нам — инквизиторам, знакомо это превращение дерзкого еретика в человека страдающего и кающегося. Но, возможно, когда-нибудь ты научишься лепить самого себя, Мордимер. Ибо, если веришь — его голос вдруг затвердел — если свято веришь, то вера станет реальностью. И нет вещи, которую мы бы не могли совершить, благодаря могуществу нашей веры. Если бы я хотел, мог бы оторваться от земли и подняться в воздух. Но не желаю этого, ибо не думаю, что Бог бы этого желал…
Я представил себе огромного Мариуса ван Бёэнвальда, поднимающегося в воздух, будто птица, и, несмотря на всю серьёзность ситуации, мне захотелось смеяться. Но, конечно, любезные мои, я не выдал своего смеха — даже бровью не повёл.
— Тебя забавляет то, что я говорю, Мордимер, — заметил он с грустью в голосе. — Но я не виню тебя, поскольку сам был таким. Сотни лет тому назад…
— Сотни лет тому назад? — спросил я безотчётно, хотя не должен был спрашивать, поскольку Мариус ван Бёэнвальд несомненно сошёл с ума. А сумасшедшим следует поддакивать либо их изолировать от общества.
— Почему нет? — ответил он вопросом.
— Потому что люди не живут так долго, Мариус, — заметил я, как мог благожелательно. Может он и был сумасшедшим, но именно он в данный момент имел власть над моей жизнью.
— Нет? — улыбнулся он. — Правда?
Я не знал, что ответить, но видимо он и не ждал ответа. Он обернулся к своим людям.
— Дайте какую-нибудь лошадь моему другу, — приказал он. — И пусть возвращается в Тириан.
Он протянул мне руку, и я её пожал. У него было крепкое, твёрдое пожатие, так отличное от мягкого прикосновения Мариуса ван Бёэнвальда из корчмы «Под Быком и Жеребцом».
— Мы наблюдаем за тобой, Мордимер, — произнёс он. — И будем наблюдать. Возможно когда-нибудь, — он улыбнулся одними уголками рта, — пригласим тебя на долгий разговор.
Безусловно, вы могли уже догадаться, что у вашего покорного слуги не пугливое сердце, и опасные ситуации не вызывают дрожи в его коленках. Но в минуту, когда Мариус ван Бёэнвальд договаривал фразу, я почувствовал холодную дрожь, бегущую от затылка до самой поясницы. Должно быть, он это как-то заметил или ощутил, поскольку на его лице вдруг промелькнула гримаса.
— Ох, нет, Мордимер, я думал не о ТАКОЙ встрече, а о разговоре, который может изменить твою жизнь к лучшему.
Он кивнул мне серьёзно и отошёл вперевалку. Я ещё минуту смотрел на его огромную спину, обтянутую чёрной мантией, пока кто-то не встал рядом со мной и не вырвал меня из задумчивости.
— Лошадь ждёт, парень, — сказал человек, лица которого я не мог разглядеть из-под тёмного капюшона. — Счастливого пути.
— А они? — спросил я тихо. — Что будет с Игнациусом и другими инквизиторами?
Человек в чёрном взял меня за плечо и подтолкнул. Аккуратно, но категорично.
— Погибли на поле славы, Мордимер. В смертельной битве с проклятой ересью, — сказал он. — И лучше помнить об этом, ведь среди инквизиторов нет отступников.
Я уже знал, что с ними будет. Попадут в места, о которых никогда вслух не говорят. В казематы, по сравнению с которыми подземелья монастыря Амшилас и подвалы Инквизиции являются дворцами. И там, в боли и смирении, покаются во всех грехах и заново начнут любить Бога. Поймут, что заблуждались и поймут, почему заблуждались. Там будут окроплены иссопом[127] и омыты, а их души будут выбелены чище снега, хоть и немного останется от их душ. Пока, наконец, не свершится очищение, и они не сгорят[128], благодаря Бога и Его слуг за то, что позволили им познать экстатическую радость костра. Поверьте мне, они будут умирать, полные вдохновенной веры и безбрежной любви. Именно это имел в виду Мариус ван Бёэнвальд, говоря о лепке людей.
***
Ещё до рассвета я добрался до тракта, а двумя днями позже был уже в Тириане. Думал ли я над тем, что случилось? А как вы считаете, любезные мои? Я думал об этом почти всё время. О Мариусе[129] ван Бёэнвальде, или, скорее, о человеке, который взял это имя, а был ни больше, ни меньше, всего лишь представителем внутреннего контроля Инквизиции. Конечно, мы, простые инквизиторы, знали, что такие люди существуют. Но одно дело знать, а другое — увидеть собственными глазами, не так ли?
Я бросил поводья мальчишке-конюшенному и вошёл в корчму. Хозяин встретил меня радостной улыбкой.
— Как преуспели в делах, благородный господин? — спросил он.
— Хорошо, — ответил я. — Вполне хорошо. Моя женщина ещё наверху?
— Она, — он чуть смешался. — Она… уехала. Я думал, что ваша вельможность знает… но она оплатила все счета на неделю вперёд.
— Уехала, — повторил я, — что ж…
Он хотел ещё что-то объяснять, но я оборвал его и махнул рукой. Я устал и сейчас хотел только спать. А потом напиться. Я поднялся по лестнице, открыл ключом дверь в комнату. На столе лежал лист бумаги, заполненный мелким, аккуратным почерком. Но не письмо приковало мой взгляд, а оперённая стрелка, пришпилившая бумагу к доске. Я осторожно вытащил её и положил на стол. Потом из кармана вынул стрелку, которая завершила житие тирианского наёмного убийцы и сравнил обе. Были идентичными. Кроме факта, что на той, с моего стола, не было следов яда. Я поднял бумагу к глазам.
«Дорогой Мордимер, если читаешь это письмо, значит, дело закончилось удачно, и ты наслаждаешься жизнью и хорошим здоровьем (по крайней мере, на это надеюсь). Знаешь уже, конечно, чем я занимаюсь на самом деле, и думаю, что ты не чувствуешь разочарования от того, что я не шлюха. Хотя добавлю, что с тобой я могла бы быть и шлюхой, и любовницей, и подругой. Жалею, что судьба не позволяет, чтобы дорожки нашей жизни соединились на большее время… Может, если даст Бог, когда-нибудь ещё встретимся в такой же приятной обстановке. Думай обо мне временами, Мордимер.
Эня».
Внизу листа было ещё несколько слов, нацарапанных в явной спешке.
«Ты был мил, оставляя мне деньги, но мне действительно хорошо заплатили. Долговая расписка на эту сумму придёт к тебе, в Хез».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
