Поезд, предназначенный для иностранцев и части штаба, был уже подан. На вокзале толпилось много народа. Так же, около вагонов, была собрана небольшая команда ударного батальона, которая должна была сопровождать наш поезд. Ее начальник торопливо отдавал какие-то приказания и, видимо, был очень озабочен, что никто из уезжающих штабных еще не появлялся на вокзале, так как стало известно, что большевистские отряды уже давно выступили из Петрограда и из других мест и двигаются по железнодорожным путям с двух сторон на Ставку.
На платформе, кроме обычной для могилевского вокзала смешанной толпы офицеров, солдат и различных служащих, находилось много военных, удививших меня странным видом своего обмундирования: у всех были в петлицах разноцветные ленты, особые повязки на рукавах, какие-то значки на фуражках… Иногда целый пук развевающихся пестрых лент свешивался у многих с плеча.
Я догадался, что это были представители от тех «национальных» войск, которые образовались почти сейчас же после отречения государя из частей русской армии, не желая себя смешивать с нею.
Больше всего было малиновых с белым, польских цветов, и сине-желтых «украинских» лент.
Все эти люди принадлежали к единой, великой славянской нации, но они уже не считали ее своей… Исчезло властное, священное, связующее Россию начало, и ничто другое, даже общая опасность порабощения славян другими народами была бессильна удержать их от этих побуждений. Всегдашний сепаратизм Польши был еще понятен, но стремление к отделению малороссов вызывало не только удивление, но и негодование.
Я вошел в поезд, прошел по вагонам и увидел, что подробное распределение мест было уже кем-то сделано до меня. На всех отделениях были прикреплены соответствующие билетики.
Делать было нечего – было уже около 10 утра, и я снова вышел на платформу посмотреть, не подъехал ли уже кто-нибудь из моих иностранцев. Но никого из них еще не было. Я увидел лишь двух молодых энергичных, знакомых мне из немногих офицеров из штаба, суетливо осматривавшихся и, как мне показалось, озабоченно совещавшихся между собою.
Я подошел к ним и спросил:
– Вы, наверное, с нами? Что ж это другие так запаздывают?!
– Нет, мы потом к вам присоединимся, – ответили они, – а сейчас едем в Быхов, освобождать из тюрьмы Корнилова, Деникина и других.
– Как, только вдвоем?! – изумленно спросил я.
Они рассмеялись и показали многозначительно какую-то бумагу:
– Нет, мы везем приказ начальника штаба об их немедленном освобождении.
– А вас послушают?
– Все равно терять времени нечего – им необходимо так или иначе бежать… Самое позднее завтра Ставка будет уже занята большевиками.
– Как?! Без сопротивления?! – спросил я. – Ведь приказано Финляндской дивизии задержать карательный отряд Крыленко!
– Какое тут сопротивление? – и они безнадежно махнули рукой.
– Что ж там, в штабе, так копаются? Не вышло ли отмены?
– Нет, – ответили мне, – уже укладывают вещи и бумаги на автомобили – вероятно, скоро приедут, – и затем торопливо отошли, увидев какой-то подходивший поезд.
Я снова вошел в свой поезд, к которому уже был подан локомотив, отыскал свое купе, распределил вещи и стал ожидать…
Вскоре приехала румынская миссия, затем сербы, итальянцы, японец и часть французов и англичан.
Привезли и тяжелый багаж. Было уже около 12 часов дня, а остальные все не появлялись. Такое опоздание уже начинало начальника ударного батальона и меня заботить, а находившиеся в поезде иностранцы сами не могли мне объяснить причины задержки остальных, уверяя только, что перемены нет и что решено непременно сегодня же уехать из Могилева.
Был уже час дня, Крыленко, по слухам, подъезжал то к Витебску, то уже к Орше, чтобы узнать на месте причины замедления, я с кем-то из офицеров миссии поехал на автомобиле в гостиницу, где жили наши союзные представители.
Внизу были нагромождены горой ручные чемоданы, все было, видимо, готово к отъезду, но, войдя наверх в столовую, я, к моему удивлению, застал всех спокойно сидящими за завтраком.
– Что такое? – упрекнул я полусерьезно-полушутливо бельгийца барона Риккеля. – Я с 7 утра жду вас на вокзале, локомотив давно подан и под парами, начальник конвоя волнуется, а вы здесь спокойно завтракаете и не думаете уезжать! Даже не предупредили меня, что вышла перемена!
– Успокойтесь, – сказал мне, по обыкновению весело, Риккель, – перемены никакой нет, мы все-таки уезжаем. Но об отъезде Духонина узнали писаря и разные команды – и не отпускают его из штаба… говорят, даже выбросили все уложенные уже дела из автомобиля и заперли ворота, а без Духонина мы решили не уезжать. Теперь идут там какие-то переговоры. А пока садитесь и завтракайте… быть может, долго не придется завтракать в таких приличных условиях.
«Хороши приличные условия!» – невольно подумал я, но сел за стол, так как был очень голоден. Завтрак кончился, прошло еще часа 2–3.
«Переговоры», видимо, все продолжались. О них неоднократно справлялись по телефону, посылались офицеры узнавать, но результат был все неопределенный. То Духонин решил под давлением штабных команд оставаться, то решил уезжать и только ждал для этого удобной возможности. Наступило время обеда, который был подан в положенное время и за которым определилось, что вряд ли что сможет выясниться в этот день, и большинство из союзных миссий решили переночевать у себя в городе и отдали распоряжение, чтобы их вещи, необходимые для ночлега, были привезены обратно из поезда.
Меня с моей гостиницей «Франция» уже ничего не связывало, и я, чтобы не вставать утром рано и бесплодно не искать извозчика, решил ночевать в вагоне.
Я зашел ненадолго к своему приятелю доктору Чашкину, которого ранее не успел предупредить лично о своем возможном отъезде.
К сожалению, я не застал его и на этот раз дома и, подождав некоторое время, написал ему короткую записку, в которой предупреждал, что часы Ставки сочтены, и, объяснив, в чем дело, добавил, что если завтра утром, до 10 часов, мои иностранцы и Духонин будут по-прежнему не приходить ни к каким решениям, а вести бесплодные переговоры с писарями и спокойно ждать, как их захватят большевики, то я не иностранец и никаким образом не желаю попадаться в их руки.
И так как из всех решений самое худшее ни на что не решаться, то я и решил больше не выжидать, а, имея отпускной билет в кармане, пробраться на север, к своей семье, чтобы, если будет возможно, вывезти ее на юг – а что дальше, там будет видно.
Затем я зашел ненадолго в Могилевский братский монастырь, чтобы приложиться к чудотворной иконе Божьей Матери и помолиться перед долгим, неизвестным путем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
