— Давайте сделаем это, — ответил Дон. Его голос был хриплым от боли, но улыбка, которую он мне подарил, была настоящей, несмотря на это.
Тейт поднял трубку у кровати Дона и сказал кому-то на другой линии:
— Найдите Кроуфилд сейчас же и приведите ее наверх.
Чтобы отвлечься и не развалиться на кусочки из-за того, что сердцебиение Дона становилось все более неустойчивым, а в мыслях он пытался защититься от усиливающегося сжатия в груди, я начала объяснять сложности церемонии вампирского бракосочетания.
— Итак, если пара вампиров хочет пожениться — в чем они должны быть чертовски уверены, потому что у вампиров это до самой смерти — то проводится что-то вроде тех древних церемоний обручения. Один из них, обычно парень, берет кинжал, делает себе порез на ладони, а затем говорит…
К тому времени, когда пришла моя мать, я повторила все слова и описала свою предыдущую свадьбу с Кости, пропуская более неприятные детали. Она с некоторым смущением посмотрела на нас четверых, но Тейт не дал ей шанс сказать что-либо. Он схватил ее за руку и вытащил в холл, рассказывая, что происходит, слишком тихо, чтобы не услышал Дон.
Я была рада, что Дон снова закрыл глаза, потому что это означало, что мне не нужно бороться со слезами. Идея быть свидетелем моего преподнесения клятв Кости Тейту нравилась даже меньше, чем моей матери. Все же он был здесь, строго убеждая ее вести себя нормально, черт возьми, и ради Дона постараться не разрушить все это, ведь у него оставалось не так много времени.
И это было мучительно очевидно. Дыхание дяди становилось все тяжелее и тяжелее, и в мыслях ему казалось, что боль подобна тому, будто автомобиль врезается ему в грудь, но он был неудержим в своем желании продержаться достаточно долго, чтобы довести это до конца. Электрокардиограф начал издавать предупреждающие звуки, будто я и без того не понимала, что происходит, по его мыслям и то и дело пропускающему удары сердцу. Еще больше слез непрекращающимся потоком побежало вниз по моим щекам, отчего топ стал мокрым, а пол покрылся темно-розовыми пятнами там, куда они падали.
Я взяла руку дяди, ненавидя то, насколько холодной она стала от быстро замедляющегося кровообращения, и мягко сжала его пальцы.
Кости покрыл мою руку своей. Сила, казалось, исходила из него и проникала в мою плоть. Такой сильный контраст по сравнению с быстро исчезающей жизнью и подкрадывающимся холодом в пальцах Дона.
— Дональд Бартоломью Уильямс, — церемонно произнес Кости. Я удивилась части «Бартоломью». Я никогда раньше не слышала полное имя Дона. Получается, Кости знал это, смутно подумала часть меня, пока остальная я пыталась подавить рыдание из-за все растущих промежутков в сердцебиении дяди. Кости нарыл информацию на Дона после того, как узнал, что все те годы он шантажом заставлял меня на него работать.
— Отдаешь ли ты свою племянницу Кэтрин мне в жены? — продолжил Кости, проводя пальцами по руке Дона.
Глаза дяди открылись, задержались на мне, на Кости, а затем на Тейте, все еще стоящем в дверном проеме. Несмотря на то, какую боль он испытывал, несмотря на то, какие усилия для этого потребовались, Дону удалось улыбнуться.
Он сжал мою руку, агония прорвалась сквозь него, и я услышала его внезапный мысленный крик. Все его тело напряглось, рот приоткрылся в коротком, резком вдохе — последнем, который он сделал. Глаза Дона, того же серого цвета, что и мои, закатились, когда звук электрокардиографа превратился в ужасный, непрерывный писк.
Тейт мгновенно пересек комнату и схватился за поручень кровати с такой силой, что он развалился под его руками. Это было последней вещью, которую я увидела, прежде чем все размылось красновато-розовым пятном, когда рыдания, которые я сдерживала, вырвались на свободу и сокрушили меня.
И все же даже в муках смертельного сердечного приступа сила воли дяди оказалась сильнее непрочности его тела. Он поклялся себе, что продержится достаточно долго, чтобы выдать меня замуж, и он не отступился, хоть мы с Кости были единственными, кто знал это.
Умирающая мысль Дона была одним единственным растянутым словом.
Да-а-а-а.
Глава 32
Кости придержал дверь, и я ступила внутрь строения, которое технически было нашим домом, хотя за последний год мы здесь не часто останавливались. Кот не разделил мой недостаток энтузиазма. Как только я открыла дверцу его корзинки, Хелсинг сиганул оттуда на спинку дивана, озираясь кругом с выражением, которое можно было назвать не иначе, как удивленным облегчением.
Ради справедливости стоит сказать, что он жил здесь намного дольше, чем мы — в прошлом году нам приходилось на многие месяцы оставлять его с домоправительницей. А может, он просто был рад выйти из клетки. Я не винила его. Дениз просидела в переноске для животных несколько часов после того, как обратилась в кошечку, и с особой нежностью этот опыт не вспоминала.
Я оглядела гостиную и стала раздумывать, снять ли для начала чехлы с диванов и кресел или же найти спрей для снятия пыли и несколько тряпок, потому что — вау! — я могла написать собственное имя на каминной доске или на любом из журнальных столиков. Но ничего из этого я не сделала. Я просто стояла, озираясь и мысленно раздумывая, в какое место лучше поставить Дона.
Точно не на журнальные столики или каминную доску: кот иногда запрыгивал на них, а мне не хотелось подметать останки моего дяди, если Хелсинг случайно их свалит. Не на кухонный стол: это будет неуместно. Не в туалет: грубо. Не наверх в мою спальню: не думаю, что Дон нуждался в панорамном обзоре того, чем мы с Кости там занимаемся. И в любую из ванных комнат ставить Дона я тоже не собиралась. Что, если от пара в душе он отсыреет?
— Ничего не подходит, — сказала я Кости.
Он мягко обхватил меня за плечи, разворачивая к себе лицом.
— Дай это мне, Котенок.
Я сильнее сжала медную урну, которую не выпускала из рук, начиная от поминальной службы по Дону в Теннеси и до нашего дома в Голубом хребте. Дядя настоял на том, чтобы его кремировали. Полагаю, он не верил, что никто из нас не попытается вытащить его из могилы, если он позволит похоронить себя единым целым. Теперь, когда все, что от него осталось — пепел, шансов на это не было.
— Не отдам, пока не найду для него правильное место, — настояла я. — Он не какой-нибудь там горшок с цветком, который можно поставить где-нибудь на подоконнике поближе к свету, Кости!
Он поднял мой подбородок так, что мне оставалось либо посмотреть на него, либо размолоть себе челюсть о его руку в качестве демонстрации упрямого отказа. Я выбрала первое, даже если последнее мне хотелось сделать больше.
