взбесило, что он услышал от своих палачей: «Сейчас выдадим тебе белые тапочки и отправим в путешествие». Когда понимаешь, что тебе скоро суждено расстаться с жизнью, такие шутки – проявление крайнего неуважения – воспринимаются очень болезненно. Но время сглаживает острые углы, и позже Альфонсо признавался, что не держит зла на сомосовцев. И что бы там ни выдумывали «вояки выходного дня» и разные трепачи, журналистов на войне почти никогда не убивают специально – они погибают потому, что работают там, где свистят пули и царит неразбериха, а кругом шляется полным-полно мерзавцев с оружием, у которых нет ни времени, ни желания проверять документы. Таковы правила игры. И таким тертым калачам, как Альфонсо, Барлес, Маркес и Ману, законы выживания были знакомы не понаслышке.
И наконец, главная причина гибели в таких местах – закономерность случайных событий. Другими словами, рано или поздно наступит твой черед. В Сараево в конце девяносто второго года все сошлись во мнении, что Манучер, фотограф агентства «Франс пресс»[180], уехал вовремя, почувствовав, что скоро пробьет его час. За день до отъезда он спускался по лестнице вместе со своими боснийскими коллегами, как вдруг прямое попадание сербского снаряда обрушило лестничный пролет, похоронив боснийцев под обломками. Манучер так и остался стоять наверху: окаменев от ужаса, занеся ногу над пустотой, как кот Сильвестр из мультфильма[181]. А вечером, когда он отдыхал в гостиничном номере и встал, чтобы попить, в окно влетел огромный осколок снаряда и упал посередине кровати, ровно там, где Манучер только что лежал. Манучер был французом иранского происхождения, и его восточный фатализм придавал ему равнодушное и спокойное мужество; но даже он, получив уведомление о том, что его переводят, вздохнул с облегчением: перед вылетом из Сараево он признался, что уже нутром чувствовал, что вот-вот ему выпадет черная метка.
Пако Кустодио тоже посещали похожие мысли, пока он сидел над своим блокнотом при свете карманного фонарика в гостинице «Холидей Инн» незадолго до того, как уехал подобру-поздорову из Сараево. На дворе стояла осень девяносто второго года с продолжительными бомбардировками, убийствами в очередях за хлебом, когда в среднем каждые шесть дней убивали или ранили одного журналиста. Прилетело даже Мартину Беллу с Би-би-си прямо во время прямого эфира[182], и это было как если бы кто-то приехал в Рим и во время папской аудиенции избил верховного понтифика. Барлес вспоминал, как Пако Кустодио, теребя свои британские усики, показывал ему расчеты на бумаге, а свет карманного фонарика отражался в линзах его очков. «А плюс B равняется C. Смотри, в среднем этот роковой срок здесь наступает через столько-то дней; мы здесь уже сорок пять дней и в среднем работаем на улице по двенадцать часов в сутки. В нас столько-то раз стреляли снайперы, рядом упало столько-то снарядов, ты же понимаешь, что скоро наш черед? Поэтому закажи себе еще стаканчик виски и разреши тебя угостить, потому что я уношу отсюда ноги».
Пора уносить ноги. Это решение было продиктовано здравым смыслом, и спустя месяц с лишним после начала военной операции в Сараево Пако уже мог себе позволить никому ничего не доказывать. Другие столько не выдерживали: Мигель по прозвищу Ламанчец[183] в феврале восемьдесят седьмого в ливанском Абуджауде сходил с ума, постоянно думая о своей новорожденной дочери, и, как только раздавался выстрел, у него начинали дрожать руки вместе с камерой. Съемка выходила такой дерганой, что Барлесу однажды даже пришлось воспользоваться кадрами, снятыми ранее, но отбракованными и не вышедшими в эфир, чтобы закончить вовремя репортаж для передачи «На первой полосе». У других медленно ехала крыша, как у звукооператора Начо Айльона, который в марте девяностого года работал с Пако Кустодио и Барлесом в Мозамбике. Однажды ночью его чуть не убили подвыпившие партизаны, которым захотелось прибрать к рукам его часы и ботинки. Он натерпелся страха, но от смерти его спас главарь партизан, который приказал подчиненным «оставить в покое этого голубоглазого паренька». Кто-то и меньшего стресса не выдерживал, как Маноло Овалье в Бейруте[184]. Он любил рассказать, как в свое время работал с Мигелем де ла Куадрой и был настолько бесстрашен, что мог подпрыгнуть и на лету схватить пулю зубами, но однажды ему попались на глаза кадры с мертвыми шиитами. Снимали по горячим следам, у шиитов было перерезано горло. Ошарашенный увиденным, Маноло вернулся в гостиницу «Александр» и сказал, что не поедет на линию фронта в Бикфайю[185], если ему не предоставят гарантий. «Каких гарантий?!» – насмешливо спросил Энрике дель Висо, когда они пришли к Маноло в номер, и Овалье молча протянул ему фотографию своей жены и детей. Сейчас Овалье, помимо основной работы, продавал ботинки «Панама-Джек» и строил из себя искателя приключений и бывалого глотателя шпаг в одном лице. «Бейрутский тигр» – так его прозвали те, кто был в курсе этой истории.
Барлес посмотрел в сторону реки, где на противоположном берегу по-прежнему полыхали дома в Биело-Поле. Он представил себе все то, что сейчас пожирали языки пламени: книги, мебель, фотографии, человеческие жизни. Однажды он стал свидетелем пожара в сараевской библиотеке и с тех пор не мог смотреть на горящий дом спокойно, не задумываясь о том, что внутри. Городская библиотека горела летом-осенью 1992 года, когда Манучер, Кустодио и многие другие журналисты уехали, а на их место прислали новых. В среднем журналисты в Сараево работали около двух недель, но случалось, что они приезжали – и их сразу же убивали или ранили, и тогда этих вновь прибывших эвакуировали быстрее, чем становились известны их имена. Взять, например, историю с тем продюсером Эй-би-си, который не успел доехать из аэропорта до гостиницы, как снайпер засадил ему разрывную пулю в почки: с ним все было кончено – не прошло и двадцати минут, как он прилетел. Пуля прошла ровно между буквами Т и В, которые красовались на задней дверце микроавтобуса. Или другой пример: двое молодых французских фотографов-фрилансеров. Они прилетели в Сараево на транспортном самолете ООН. Их еще никто не знал, они приехали, чтобы сделать свой первый военный репортаж. В десять часов утра «Геркулес», доставивший их, приземлился, а в одиннадцать часов утра одного из них уже ранило осколками разорвавшегося поблизости снаряда, и его эвакуировали в Загреб на том же самолете. Его коллега, робкий рыжеволосый парень по имени Оливер, два дня бродил туда-сюда по холлу гостиницы «Холидей Инн» в шоковом состоянии и не мог ни работать, ни
