рисовать пальцем в пыли. У него получился один из старинных символов, давно уже обретших множество значений.
Чеда узнала его уже по первым чертам, но ждала, пока Эмре закончит, потому что не верила, не могла поверить, что Дардзада выбрал именно это…
– Что там написано? – тихо спросил Эмре.
Чеда коснулась символа в пыли. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой.
– Этим знаком кочевники помечают ублюдков. Незаконных детей.
Так вот что Дардзада думал о ней. Так он объявил всему свету, что она не его дочь. Она вспомнила, как мама ссорилась с Дардзадой, как смеялась вместе с ним. Вспомнила, как он плакал, когда Айя умерла. Вспомнила множество вещей, но не нашлось там мига, когда она не чувствовала себя одинокой. Дардзада был последним, что связывало ее с мамой. Теперь и его не стало. Чеда не могла вернуться к нему, не могла его простить.
Она даже не заметила, как съежилась в комок, прижав колени к голой груди, и зарыдала.
Эмре, да благословят его боги, осторожно обнял ее, прижал к себе, покачивая, как маленькую. И, почувствовав его теплые слезы на плече, Чеда поняла, что не одна. У нее есть семья. Пусть мама умерла, пусть к Дардзаде возврата нет, но Эмре – ее кровь. А она – его.
Глава 31
До поместья Наставницы Зохры Эмре добрался в полночь. На этот раз он не звонил в колокольчик – просто ждал, пока Энасия не выбежала к воротам в летящем персиковом платье и не утянула за руку во двор, не толкнула к стене дома с силой, которая в первый раз его даже удивила.
Она прижалась к нему всем телом, покрывая страстными поцелуями шею, зарываясь пальцами в волосы, потираясь бедрами о его бедра, покусывая ухо – один сильный укус, а после, наконец, поцелуй в губы.
Мягкая, соблазнительная, пахнущая розой, жасмином и весенней пустыней, она была Эмре отвратительна. И все же он отвечал на ее поцелуи так же жарко, дышал так же тяжело, скользя руками по ее бедрам, по мягкому животу, пока не добрался до спелых грудей.
Она отстранилась и потащила его через двор в дом, но как только они оказались внутри, Эмре резко прижал ее к двери, жадно целуя в шею, растрепав прическу.
– Возвращаешь любезность? – спросила она, тяжело дыша.
– За каждое доброе дело… надо воздавать сторицей. – Их поцелуи постепенно сделались медленнее, его рука скользнула между ее бедер, ее пальцы поглаживали бугорок на его штанах. Эмре запустил руку в ее волосы, заставив запрокинуть голову, и укусил в шею. Энасия резко выдохнула, потянулась к завязкам его штанов, но Эмре удержал ее руку. – Ты избавилась от Ренжина?
– Лучше. – Энасия попыталась прижаться к нему, но Эмре удержал ее на расстоянии. Ей эта игра понравилась, и она усилила напор. – Хозяйка сама отослала его на неделю.
– Как ты это сделала?
– А вот так. Сказала ей, что твои лекарства продаются в Ишмантепе. Вот Ренжин и поехал.
Лекарства, естественно, не помогали Наставнице Зохре – так говорила Энасия. Но еще теплилась надежда на действие третьего пузырька – Эмре намекнул, что для его проявления нужно время, а запасы можно пополнить в Ишмантепе. Остальное Энасия сделала сама.
– Наставница нас не поймает? – спросил он.
Энасия хитро улыбнулась, блестя глазами.
– Я ее заперла, она нам не помешает.
Эмре стало тошно, но он не показал виду.
– Злая, злая женщина.
– За это ты меня и любишь.
– Не могу спорить! – Эмре решительно подхватил ее на руки и под довольные визги понес наверх, но, дойдя до лестничного пролета, нахмурился вдруг и опустил. – Нет, постой. А как же сперва бокал вина для дамы?
Он встал на лестнице, чтобы Энасия, чего доброго, не пошла вместо него.
– Тогда бокалом не ограничивайся. – Она поднялась на второй этаж, наклонилась, облокотившись на перила. – Там в погребе полно бочонков, наливай, что хочешь. Только те, что у дальней стены, не трогай.
Ее огненное платье мелькнуло в дверях, будто росчерк кисти, и пропало.
Она не соврала, в погребе действительно выстроились сотни бутылок и бочонков дорогого вина со всего света: мирейские, маласанские, некоторые даже с далеких берегов Южного моря. Эмре выбрал наугад, поднялся на кухню и, перелив вино в графин, достал из поясной сумки конверт. Его содержимое – белый порошок – высыпал в бокал Энасии. Налил себе, поставил бокалы и графин на поднос и отнес в гостиную.
Энасия, обнаженная, лежала на ковре из тигриной шкуры и задумчиво смотрела в пламя камина, уперев подбородок в сложенные руки. Эмре молча поставил поднос на мраморный столик поодаль и постоял тихонько, любуясь отсветами огня на ее коже. Энасия – красивая женщина, но Эмре не шутил, назвав ее злой.
У Наставницы Зохры не осталось родных, и некому было о ней позаботиться, кроме Энасии и Обители Королей. Однако Энасия куда больше заботилась о звонкой монете, о преимуществах жизни под крылом уважаемой госпожи. Она не скрывала своего честолюбия. Если какая-то симпатия у нее к Наставнице Зохре и была, то давно вся вышла: Энасия могла не заглядывать к ней по целым дням, особенно если Ренжин куда-нибудь уезжал, и старушка проводила часы, бессмысленно глядя в стену.
К тому же, компаньонка подворовывала, тащила все, что плохо лежит. Пусть она и распоряжалась пока в этом доме, но знала, что долго счастье не продлится. Когда Зохра умрет, Короли просто заберут поместье обратно, проглотят все здешние сокровища и не поморщатся, а ее, Энасию, выгонят на улицу. Разве это справедливо, спрашивала она у Эмре. А Эмре думал, что если все выйдет наружу, тогда Энасия и отведает справедливости.
Чем дольше он общался с ней, тем труднее становилось подавлять отвращение. Сперва он пытался представить, что это Чеда… но думать о них одновременно было как-то неприятно. Тогда он просто начал представлять на ее месте женщин, которые ему нравились.
К сожалению, без этого оказалось не обойтись: Хамид сообщил, что в доме спрятаны записи. Вероятно, чтобы достать их, нужно втереться в доверие и к Зохре, а в ее состоянии это невозможно. Придется пользоваться тем, что есть, как бы жестоко это ни звучало.
– Ты чего так долго? – Энасия задрала ноги, скрестила лодыжки, потираясь бедрами о ковер.
– Выбирал вино. Тебе же нравится сладкое?
Собираясь сюда, он планировал сперва выпить с ней пару бокалов и уж потом подмешать снотворное – от вина Энасия никогда не отказывалась. Но, оказавшись с ней лицом к лицу, он
