— Простите?
— Дай палец! — Ее любезный тон куда-то испаряется.
Я робко протягиваю указательный палец правой руки и прежде чем успеваю сообразить, эта ведьма прижимает его к столу и прокалывает маленьким ножичком, который она где-то прятала. Несмотря на то что это не причиняет мне особой боли, я потрясенно отдергиваю руку. Правда, мне хватает ума не запихивать палец в рот, что, вероятно, привело бы к еще большему заражению малярией.
Сестра, лишившаяся всякого обаяния в моих глазах, хватает мой палец, как карандаш, и с явным удовольствием начинает выжимать из него кровь на одно из предметных стекол. Затем вручает его мне и, отпустив мою израненную конечность, указывает на открытое окно в здании с противоположной стороны плаца.
— Пойди найди человека в очках.
Я бросаю на нее хмурый взгляд и иду выполнять то, что мне велено. У окна, склонившись над микроскопом, сидит бородатый мужчина.
Малярия, как известно, вызывается паразитом, которого комары переносят от человека к человеку. Зато мало кто знает, что существует целый ряд разновидностей этих малярийных паразитов, варьирующих от относительно безвредных, которые вызывают лишь головную боль, до зловещего вида falciparum, который вызывает судороги и почти мгновенную смерть. И теперь бородач должен был сообщить мне, какую именно разновидность он видит под микроскопом. Вручая ему предметное стекло, я представляю себе этих паразитов — желтые тельца с подмигивающими глазками и чавкающими ротиками, пожирающими мои клетки. Не могу сказать, что это наполняет меня особой радостью.
— Может, ты зайдешь потом?
Потом? Позже? Когда потом? А если они к этому времени уже окончательно со мной разделаются? Бородач пожимает плечами и кладет стеклышко на лабораторный столик. Я со Смол Томом уныло бреду в тень. Мужчина со странной крапчатой кожей, которая делает его похожим на короткошеего двуногого жирафа, делится с нами бананом. Том берет кусочек, а я отказываюсь. Боюсь, что могу оказаться заразным.
Ожидание растягивается до бесконечности, а мои симптомы все усиливаются. Вскоре я заканчиваю обзор всех событий своей жизни и даже готов вписать небольшой абзац в раздел «Прочее».
Наконец Бородач издает какой-то шипящий звук, и я, чувствуя, как у меня кружится голова, подхожу к окошечку. Он невозмутимо вручает мне сложенный клочок бумаги, а я стараюсь различить в его лице признаки глубокого сожаления. Но он остается глух к моей мольбе и, обернувшись, берет стеклышко у старика, стоящего за мной. Я ухожу с видом Джона Сильвера, получившего черную метку, — да и что такое несколько разводов сажи по сравнению с бушующими серповидными плазмодиями?
Трясущимися пальцами я расправляю листок на ладони и медленно приоткрываю один глаз.
«Отрицательный».
Это как открытие тетради с экзаменационной работой, только, на мой взгляд, еще лучше. От несказанного облегчения я издаю восторженный вопль. Смол Том тоже очень рад за меня, хотя и выглядит удивленным, когда я хватаю его за руки и принимаюсь кружить с ним по плацу. Человек-Жираф одобрительно аплодирует.
— Ну как вы? — спрашивает доктор Джеймс, выходя из палаты.
— Прекрасно! Просто замечательно! — отвечаю я, пихая ему под нос клочок бумаги.
— А как вы себя чувствуете?
Замерев и прислушавшись к себе, понимаю, что никогда не чувствовал себя лучше.
Доктор Джеймс смеется.
— Думаю, слишком много времени провели на полуденном солнце. Пейте как можно больше воды и не выходите на солнце, — советует он. — Между прочим, что у вас есть в аптечке первой помощи на Рандуву?
Я вспоминаю о своих шприцах и цветастых презервативах. Должен согласиться, не слишком впечатляюще.
— Что вы вообще знаете о первой помощи? Вы довольно многое могли бы делать на своем острове. И незачем будет сюда ездить. Пойдемте со мной.
В кладовой, заполненной полками, доктор Джеймс складывает в картонный ящик набор скудных медикаментов — несколько упаковок бинтов, чистый перевязочный материал в пластиковых упаковках, катушки с розовым лейкопластырем и пушистые ватные шарики для удаления косметики. В угол он ставит темно-коричневую бутылку с антисептической мазью, которая, по его словам, убивает всех микробов. Я его сердечно благодарю, хотя, возможно, это и противоречит клятве Гиппократа.
Он на несколько минут исчезает в своем кабинете, а когда возвращается, застает нас со Смол Томом роющимися в нашем богатстве.
— Ну вот. Прочитайте это. — Он вручает мне тоненькую брошюру с красным крестом на обложке. — Я загнул страницы, которые могут вас заинтересовать. Со всеми остальными проблемами приезжайте сюда.
Открываю брошюру на одной из загнутых им страниц. На развороте изображена молодая женщина, ставшая, судя по всему, жертвой нападения какого-то маньяка с бензопилой. У нее хлещет кровь из пяти разных ран, а мужчина, стоящий рядом на коленях, безуспешно пытается ее остановить с помощью ваты и лейкопластыря. Страница озаглавлена «Автомобильная вария». Я сосредоточенно хмурюсь, а доктор Джеймс расплывается в улыбке.
— Вычеркните «автомобильная» и вставьте «акула» или «навесной мотор», — советует он. — Прочитайте и держите всегда под рукой. Никогда не знаешь, когда это может пригодиться.
Я, испытывая некоторые сомнения, благодарю его и обещаю, что непременно буду следовать его рекомендациям.
— Хороший человек. Ты доктор теперь. — Смол Том сердечно пожимает мне руку. — Теперь меня звать тебя доктор Уилл!
По дороге обратно к лодке я пытаюсь убедить его в том, что не являюсь медиком, и чувствую, как меня покидают последние симптомы малярии.
Доктор Джеймс несомненно проявил страшную любезность, снабдив нас аптечкой, и поскольку в моих руках оказался еще и буклет, жители деревни решили, будто меня заодно наградили и особыми познаниями. Словно бы без всякого обучения получил степень от американского университета. Но самое неприятное заключалось в том, что этот дар спровоцировал возникновение целого ряда ужасных травм. Как только сведения о моем новом звании распространились по деревне, каждый день перед моей дверью начали появляться целые колонны раненых и покалеченных.
И мне не оставалось ничего другого, как лечить, держа в одной руке буклет, а в другой — дезинфицирующее средство. Часы приема были назначены между вечерней службой и ужином, и не проходило дня, чтобы ко мне не пришла хотя бы полдюжина пациентов, как правило малолетних. До этого времени пределом моего медицинского вмешательства было зажимание чьим-нибудь носовым платком разбитого носа какого-либо моего ученика. Однако теперь мне нравилось справляться с ранами, порезами и инфекциями, несмотря на их кровавый вид, а временами и чудовищный запах. Я получал особое удовольствие, аккуратно накладывая повязку или снимая старую и обнаруживая, что рана зажила и не оставит шрама.
