А русский-то князь, тем более – по вере своей ортодокс-еретик, вот и примкнул к еретикам, уж не к католикам же!
Именно поэтому ни Гус, ни курфюрсты, со многими из которых Егор уже наладил курьерскую связь, не считали поступок князя чем-то из ряда вон выходящим. Ну, приехал какой-то король или эрцгерцог из своей далекой страны, повоевать в Богемии за святое дело – что в этом необычного-то? Старый король Ян тоже много где воевал… Да и вообще, столь славного рыцаря, как князь Георгий Заозерский, почел бы за честь пригласить в свое войско и сам император Сигизмунд. Если б, конечно, русич не был еретиком – а с еретиками (будь они хоть кто) разговор короткий – костер, и никак иначе!
Впрочем, всю правду о высоком положении «пана Жегора» знали в Таборе лишь сам Жижка и его приближенные, да и те не особо верили в могущество русского великого князя – в Русии князей много, и в Чехии их немало повидали, того же Сигизмунда Корибутовича, к примеру.
Почтение, конечно, кое-какое выказывали – все-таки владетельная особа – но так, не слишком-то, публика на горе Табор собралась особая – все равны.
Уезжая, Жижка оставил за себя сразу двух человек – Прокопа Большого и князя, чему явно завидовал пан Свободек, то и дело метавший на Вожникова горящие нешуточной ненавистью взгляды, на которые Егор не обращал особенного внимания, однако и полностью не игнорировал, хорошо представляя, на что способны люди такого типа, как сей неуважаемый пан.
Егор еще несколько раз встречался с возницей Добружей, все там же, в пивной «У чаши», правда, ничего нового о Свободеке не узнал, но все же старался держать последнего под самым пристальным наблюдением: пламенные, с горящими глазами, революционеры, обычно либо предатели и циники, либо на полную голову отморозки. Одно из двух, и третьего не дано никогда.
О, как вцепился пан Свободек в неожиданно возвратившегося Ярослава Гржимека – сей улыбчивый пан сотник словно бы явился с того света, да именно оттуда и явился, со своей прежней милой улыбкой рассказывая о том, как побывал в рыцарском плену.
– Да недолго я там и был, – потягивая пивко, улыбался сотник собравшимся вокруг него охотникам послушать разные байки – а таких в лагере таборитов (как, собственно, и везде) набралось немало. – Конечно, не сносить бы мне головы, кабы старого знакомца не встретил, по Праге еще…
Вот этим знакомцем сильно заинтересовался пан Свободек, устроивший улыбчивому сотнику самый настоящий допрос, разве что пока без пыток – и тут, по мнению Вожникова, «замполит» был в своем праве: предатели и шпионы среди таборитов кишмя кишели, так вот и этот Ярослав – как-то странно с ним вышло. Помогли бежать, надо же! Это что же за друг такой?
– Говорю же вам – немец!
– Ага, ага, немец, значит, – пан Свободек азартно потер руки и кивнул писарю.
Тот заскрипел пером, старательно выводя буквы чешской грамоты, появившейся в стране благодаря все тому же профессору Гусу, который – как позже Лютер – перевел Библию на чешский язык, попутно заложив основы национальной грамматики.
Почему Свободек не писал сам? Ведь грамотен же? Почему скрывал свое образование… Ладно, пусть не скрывал со всей тщательностью, но не афишировал. А не писал сам, потому что – «не царское это дело», пусть все люди равны, но некоторые равнее других. И то подчеркнуть надо, чтоб всякое быдло свое место знало.
Наверное, именно так – в меру цинично и, в принципе, вполне разумно, и рассуждал «замполит»… впрочем, очень может быть, у него имелись и какие-то иные резоны, Вожников пока не мог их точно установить, хотя и прилагал к тому все старания.
– Думаю, этого Пржемека надо казнить, – выступил вечером на собрании командиров пан Свободек. – В эти его сказки насчет друга немца я что-то слабо верю. А вы, уважаемые?
– Я тоже не верю, – угрюмо кивнул Прокоп Большой.
– Однако прямых доказательств предательства сотника нет! – сидевший на краю тяжелой скамьи князь задумчиво покачал головой.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Собрание, естественно, проводилось в пивной, коих в городе Табор имелось просто невообразимое количество, правда, ради такого случая хозяин – истинный таборит! – выгнал всю прочую публику, так сказать, закрыл кафе на заказ.
– Да надо бы разобраться, – поддержал князя усач-канонир – командир артиллеристов.
Пан Свободек желчно покривился:
– А что разбираться-то? Ну, можно, конечно, сотника и пытать – да к чему, когда и так все ясно! Ну вот видно же, что врет!
– А зачем он тогда к нам пришел? – парировал канонир. – Мог бы ведь и у крестоносцев остаться или куда-то бы подался еще.
– Так крестоносцы его обратно сюда и послали – соглядатаем!
– Ага, послали… а легенду получше им было не придумать?
– Какую еще легенду?
– Ну, сказку, как вы называете, – пояснил князь. – Могли бы и что-нибудь более правдоподобное сообразить. Потому думаю – вряд ли врет сотник. Слишком уж невыгодную для себя картину рисует.
Прокоп Большой сердито сверкнул глазами:
– Да и черт с ним, с этим сотником. Казнить – и дело с концом – будем еще тут на него время тратить!
– Да, казнить, поддерживаю, – согласно кивнул «замполит». – Кто против нашего с паном Прокопом слова?
Вожников про себя усмехнулся: а ведь хорошо загнул пройдоха! А ну-ка, кто против советской власти? Нету таких? Вот то-то.
Однако против неожиданно выступил усатый канонир и еще несколько уважаемых в войске панов, которых, подумав, поддержал и князь. Таким образом, большинством голосов было принято решение подозреваемого в измене пока не казнить, а подержать в подвале до приезда воеводы, с которым отправились еще двое сотников, таким образом, лишив революционное собрание целых трех голосов.
– Да, подождем воеводы, – тряхнул головой канонир. – А там снова соберемся и уж окончательно все решим.
Согласился с тем и Прокоп Большой… или Великий, перекрестил всех – он все же был когда-то священником, да и сейчас не слагал с себя сана – и, надев на голову шапку, покинул пивную.
Кое-кто из отцов-командиров остался пить пиво, большинство же ушло, в том числе и князь, догнавший Прокопа на углу узкой улицы и испросивший разрешение «поработать» с подозреваемым.
– Поработай, поработай, сын мой, – неожиданно добродушно усмехнулся таборитский вождь. – Смотри только, насмерть его не запытай, а то знаю я вас, русских.
Кто бы говорил!
Поблагодарив Прокопа, Егор простился с ним и, свернув в проулок, зашагал к постоялому двору, в подвале которого и томился незадачливый возвращенец сотник. Томился. Впрочем, вполне комфортно – копна сухой соломы, бочонок пива, свечечка. Видать, сотоварищи «согревали» или симпатичная вдовушка – хозяйка постоялого двора Вржегла.
– Рассказывай еще раз все, и в подробностях, – усевшись на прихваченную с собою скамеечку, приказал Вожников. – Все точно припоминай, даже любую мелочь.
– Ох-ох-ох, – пан Ярослав почесал всклокоченную шевелюру и грустно улыбнулся. – Видать, плохи мои дела. А все же не жалею, что сюда пришел – куда мне еще податься?
– Плохи, не плохи – разберемся, – заверил князь. – Ну, хватит уже предисловий, говори… желательно бы по-немецки – можешь?
– Я же в Праге жил!
– Ну, вот и славненько.
Кое-что в рассказе бедолаги сотника Вожникова зацепило – купцы, с которыми ехал (да не доехал) в Жатец пан Ярослав, говорили о каких-то письмах, которых надо обязательно передавать лично в руки благородному рыцарю Гуго фон Раузе, мол, пару раз перепутали, не передали, так рыцарь пригрозил выгнать из лагеря всех маркитантов.
Наверное, Егор и пропустил бы сие мимо ушей, да вот спросил просто так, для смеху, разговор поддержать – что же, мол, благородный рыцарь грамоту знает?
– Выходит, знает, – развел руками Гржимек. – Но я про него ничего не могу рассказать – не видел даже. Нет, в бою-то, верно, видал, но…
– Ну, надо же – грамотный немецкий рыцарь. Деревянное железо!
