— Не надо придумывать трагедии на пустом месте. Мне тоже слишком часто хочется умереть. Хожу по набережной и примеряюсь. Вы всегда были равнодушны к моим увлечениям, отстранены, погружены в свою политику и вдруг… Что произошло?
— Марина! Марина! Марина! Разве вы не видите, как изменились ко мне? — истерики и слезы по любому поводу. Разве не понимаете, что Константин — особый для меня случай? Я чувствую себя жерновом на вашей шее… А ведь я живой, я страдаю…
— Чем я могу облегчить ваше положение? Мне уйти? Начнем с того, что я во всем признаюсь, что была гадкой, лживой! — Марина задохнулась, перевела дух… — Делайте со мной, что хотите. Я люблю его… — Она упала на табурет, сложила на коленях руки, как ожидающий приговора.
Сергей долго ходил по городу, не зная, на что решиться. За стойкой в Маленькой почтовом отделении, пустом, пропахшим сургучом, долго писал письмо единственному человеку, с которым мог быть откровенен — Максу Волошину. Недописав, сложил листок, сунул в карман порыжевшей гимнастерки. С надеждой взглянул на каменную Деву Марию в овальной нише и решительно пошел домой.
Марина была дома и уже приготовила обед. Не взглянув на Сергея, предложила:
— Горячую кашу будете?
Он промолчал, она обернулась, увидала его лицо и застыла, держа в руках захватанное кухонное полотенце…
— Марина, мы с вами пережили многое. Я умел понять ваши увлечения и ваше уважение ко мне. Я бы не завел этот разговор, но твердо знаю, вам тоже очень тяжело. Весь воздух отравлен!
Марина не шелохнулась. Тихо проговорила:
— Я знала, что причиню боль. Мне самой больно.
— Мое решение окончательно — нам надо разъехаться. Я вижу, как вы несчастливы. Поверьте, я тоже весь изломан. Давайте не будем мучить Друг друга. Прошу вас, поставим точку. — Сергей ушел, и в комнате стало тихо. Только Зеленая муха неистово билась в низенькое мутное окно.
Марина потемнела и окаменела. Потом взяла чемодан и побросала несколько каких-то одежек. Молча, двигаясь с сомнамбулической отрешенностью, ушла из дома, не закрыв дверь. Сергей даже не вышел, словно растворился в своей комнатенке. Он не знал, сколько времени пролежал, уткнувшись лбом в стену. В доме было темно, когда раздался голос соседки:
— И двери у вас отворены, и дома, что ль, никого нет?
— Я спал, извините. — Вышел к женщине Сергей.
— Я вот чего пришла: вы, Сергей Яковлевич, отдохните пока. Пусть Марина Ивановна у меня поживет. Пришла — лица на ней нет, словно заблудилась. Жизнь прожить — не поле перейти. — Женщина покосилась на стул, но приглашения присесть не получила. А так хотелось изложить этому симпатичному господину Эфрону происшествие поподробнее, как прибежала Марина Ивановна, как винилась в том, что не верна мужу… Пришлось ограничиться наставлением;
— Главное — надо успокоиться. В руках себя держать. Да двери-то заприте, комнаты совсем застудите.
Вскоре Сергею стало известно, что все Маринины пражские знакомые в курсе ее романа с Родзиевичем. Подруги обсуждали захватывающие душу подробности ее переживаний. Ведь то, что для Сергея трагедия, — для Марины всего лишь — сюжет для стихов.
Сергей ошибался — на этот раз Марина погибала от самой настоящей любви. Растеряв способность хитрить, душа гордыню, с кровью, с мясом вырывала из себя лучшие в ее жизни стихи.
Две недели Марина была в безумии. То возвращалась, то снова уходила: рвалась от одного к другому. И каждый знал, что с ним она несчастлива, и выхода из ситуации нет.
Родзиевич вышел с Сергеем после занятий в университетский сквер. Молча показал на давку. Сели, закурили.
Родзиевич легко начал разговор, словно давно был готов к нему.
— Сергей, не мучайся, я понимаю, ты хочешь поговорить о Марине.
— Да, у меня много вопросов… Почему ты… Я считал тебя другом…
— Мне казалось, ты привык к ее увлечениям и принимаешь все, как есть. Ты так легко отпускал жену на прогулки со мной, словно благословлял нас.
— Какая пошлость! — схватившись за голову, он раскачивался от пронзившей боли. — Я не знал, не знал, что гублю и себя и ее. Она полюбила со всей глубиной! Она хочет стать твоей женой, но не бросает меня только из жалости, из многолетней привязанности и полудетских клятв в вечной верности… Я отпустил ее». И..; не имею к тебе, Константин, никаких претензий.
— Но… — Родзиевич усмехнулся. — Но я не могу жениться! Не имею права взять ответственность за семью. Подумай сам, что я могу дать женщине? Угол в Слободарне и жалкое пособие? Нет, Сергей, я не могу предложить Марине Ивановне стать моей женой. Извини, раз уж говорим откровенно… Характер Марины вообще тяготит меня. Она относится ко всему слишком серьезно, — Константин встал и направился к фонтанчику с питьевой водой. Сделал несколько глотков, вытер платком подбородок. — У меня другой характер… Понимаешь… Легче, легче…
— А что же мне делать? Объясни! Я — одна сплошная боль. Ничего не хочу, не хочу жить во лжи. Не могу порвать с ней — она грозит умереть…
— Уфф, наломали мы дров… — Родзиевич снова сел рядом, закурил, хмуря брови. Наконец решился:
— Полагаю, мне надо более решительно расстаться с Мариной. — Он посмотрел сквозь дым на суетящихся у ног голубей. — Прости, Сергей, но я не был инициатором этой связи. Все вышло само собой.
Вернувшись из университета, Сергей застал жену дома. Похудевшая, с ввалившимися глазами, в какой-то растерянности она перебирала в сундуке вещи.
— Спицы… Я пришла за спицами… Ты не видел?
Сергей отвернулся к окну и сделал вид, что читает книгу, решив не отвечать. Последние дни она срывала на нем накапливающееся нервное напряжение: упреки, обиды — все обрушивалось лавиной. Он напрягся и поднял плечи, словно ожидая удара. Услышал бурные рыдания. Марина рванулась к нему, обняла, прижалась к спине:
— Золотой, родной, единственный! — я не могу так жить. Я не хочу так жить. Я не могу уйти от вас. Одно сознание, что вы где-то в одиночестве, не дает мне ни минуты не только счастья, но простого покоя. Но и с вами нет покоя — я мучаю вас, потому что постоянно думаю о нем.
— Так иди к нему! Ты свободна! — почти выкрикнул Сергей и швырнул томик Маркса об пол.
Она ушла, Сергей с трудом сдержался» чтобы не остановить ее. Считал шаги на лестнице. Каждый отдавался у него в груди, словно кто-то вбивал в нее гвоздь.
За окнами кафе моросил дождь, стекая по стеклу печальными струйками. Любовники сидели над двумя чашками остывшего кофе. Крошечный круглый столик разделял их. Родзиевич стал еще молчаливей и все реже старался оставался с Мариной наедине. Видимо, час Эроса миновал. Марина не замечала этого. Ева не живет трагедиями. Притягательность Евы — в победоносном цветении плоти. Даже трижды красавица и великий Поэт — не желанна в разрухе. Откуда Марине — бесхитростной Психее, пренебрегающей плотью, было знать это?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
