И кольца на пальцах были.
Те же самые кольца.
Но это еще не значит, что те же самые руки, — вдруг осенило его, но уже через пару секунд его возбуждение спало. Он хорошо разглядел ее руки. Те же самые руки: тонкие, нежные, с длинными пальцами.
— Нет, — подытожил стрелок. — Это не она.
Глаза его пристально изучали Эдди.
— Ее руки…
— Послушай, — не дал ему договорить Роланд. — И слушай очень внимательно. Сейчас от этого может зависеть жизнь и твоя, и моя: моя — потому что я снова заболеваю, твоя — потому что ты в нее влюбился.
Эдди предпочел промолчать.
— В ее теле — две женщины. Когда я вошел в нее, это была одна женщина, а когда я вернулся, она стала совсем другой.
Теперь Эдди не смог вымолвить ни слова.
— И было еще кое-что, одно странное обстоятельство, но я либо не понял, либо понял, но оно вылетело из головы. Мне оно показалось важным.
Роланд поглядел мимо Эдди на одинокую коляску, что стояла в конце небольшой колеи, выходящей из ниоткуда, потом — снова на Эдди.
— Я мало что понимаю в этом, как такое вообще может быть, но тебе нужно держаться настороже. Ты понимаешь, о чем я?
— Да, — еле выдавил Эдди. В легких как будто не было воздуха. Он понял — пусть даже на уровне завсегдатая киношек, — о чем говорил стрелок, но пока у него не хватало сил объяснить. Ощущение было такое, как будто Роланд одним ударом вышиб из него дух.
— Хорошо. Потому что та женщина, в которую я вошел по ту сторону двери, так же смертельно опасна, как эти ночные омарообразные чудища.
Глава 4. ДЕТТА ПО ТУ СТОРОНУ
1
Тебе надо держаться настороже, сказал стрелок, и Эдди с ним согласился, но Роланд был уверен, что Эдди не понял, о чем он говорит: потаенная часть его разума, где таится — или же не таится, — инстинкт самосохранения, осталась глуха к словам стрелка.
Роланд это понял.
Эдди очень повезло, что Роланд понял.
2
Посреди ночи Детта Уокер открыла глаза. В них отражались свет звезд и ясный ум.
Она вспомнила все: как она отбивалась, как ее привязали к коляске, как издевались над ней, называли ее черномазой сукой.
Она вспомнила чудищ, выходящих из волн; вспомнила, как один из этих двух мужиков — тот, что постарше — убил одного «омарчика». Тот, что помладше, развел костер, приготовил еду, а потом, улыбаясь, протянул ей на палочке кусок дымящегося мяса. Вспомнила, как она плюнула ему в рожу. Его улыбочку, которая мигом оборотилась злобным оскалом белого. Он наотмашь ударил ее по лицу и сказал: Ладно-ладно, ты еще пожалеешь, черномазая сука. Потом сама просить будешь, но ни фига не получишь. А потом он и Воистину Гнусный Мужик рассмеялись, и Воистину Гнусный Мужик достал здоровенный кусок говядины, насадил его на вертел и принялся обжаривать его над костром — на морском берегу, в незнакомом месте, куда они ее притащили.
Запах медленно прожаривающегося мяса был действительно соблазнительным, но она и виду не подала. Даже когда этот, что помоложе, помахал ломтем мяса у нее перед лицом, издеваясь: Укуси, черномазая сука, попробуй-ка откуси, — она сидела, как каменная статуя, сдерживая себя.
Позже она уснула, и вот сейчас, проснувшись, она обнаружила, что веревки, которыми ее привязали к коляске, куда-то делись. Да она и не сидела в кресле: она лежала на берегу, на одном одеяле, укрытая другим, гораздо выше верхней линии прилива, где бродили омарообразные чудища, задавая свои печальные вопросы и хватая неосторожных чаек.
Она посмотрела налево и не увидела ничего.
Посмотрела направо и увидела двух спящих мужчин, укутанных в одеяла. Тот, что моложе, был ближе, а Воистину Гнусный Мужик снял свои ружейные ремни и положил их рядом с собой.
На ремнях — кобуры, в кобурах — револьверы.
Ты, урод, совершил очень большую ошибку, — сказала себе Детта и перекатилась на правый бок. Вой ветра, плеск волн, вопрошающее щелканье чудищ заглушали поскрипывание песка под ее телом. Она медленно ползла вперед (ползла, как эти омарообразные гады), и глаза у нее горели.
Она дотянулась до ремней и вытащила один револьвер.
Он оказался очень тяжелым, гладкая его рукоять у нее в руке казалась каким-то от нее независимым смертоносным существом. Но вес револьвера ее не пугал. У нее сильные руки. У Детты Уокер.
Она проползла чуть подальше.
Младший из мужчин нахрапывал, как бревно, но Воистину Гнусный Мужик зашевелился во сне, и она замерла на месте, лицо ее искривилось в гримасе, которая исчезла только тогда, когда тот успокоился снова.
Сукин сын, падла. Давай, Детта. Давай.
Она нащупала защелку патронника, попыталась протолкнуть ее вперед, но не смогла. Попробовала потянуть на себя. Патронник открылся.
Заряжен! Заряжен, твою-Богу-душу-мать! Сначала я сделаю этого юнца-хренососа, а потом и Воистину Гадкий Мужик проснется, я ему улыбнусь сладко-сладко — улыбнись, золотце, а то я тебя не вижу — и всажу пулю ему прямо в морду.
Она захлопнула патронник, взвела было курок… но решила чуть-чуть еще выждать.
Когда налетел очередной порыв ветра, она довела взвод до конца.
Детта целилась Эдди в висок.
3
Стрелок наблюдал за всем этим, полуоткрыв один глаз. У него опять начинался жар, но не такой еще сильный, чтобы он с чистым сердцем посчитал происходящее за лихорадочный бред. Так что он выжидал, его полуоткрытый глаз был как палец на спусковом крючке его тела, которое было его револьвером всегда, когда под рукой не было револьвера.
Она нажала на курок.
Щелк.
Конечно же — щелк.
Когда они с Эдди, болтая друг с другом, вернулись с полными бурдюками, Одетта Холмс уже крепко спала в своей инвалидной коляске, склонившись набок. Они постарались устроить ей на песке ложе получше и осторожно перенесли ее с коляски на расстеленные одеяла. Эдди был на сто процентов уверен, что она не проснется, но Роланд-то знал, чего можно ждать.
Он добыл омара, Эдди развел костер. Они поужинали, отложив порцию для Одетты на утро.
Потом они поговорили, и Эдди сказал одну вещь, которая поразила Роланда, как разряд молнии, слишком яркая, слишком короткая, чтобы понять все до конца, и все-таки Роланд многое понял — так иной раз видишь детали пейзажа в свете единственной вспышки молнии.
Он мог бы сказать Эдди сразу, но он не сказал. Он понял, что для Эдди он должен быть Кортом, а когда кто-то из учеников Корта корчился от боли и истекал кровью после неожиданного удара, у Корта на все был один ответ: Ребенок не понимает, что такое молоток, пока, забивая гвоздь, не ударит по пальцу. Вставай и прекрати ныть, червяк! Ты забыл лицо своего отца!
Так что Эдди заснул, хотя Роланд и предупреждал его быть начеку, и когда Роланд удостоверился, что они оба спят (за Госпожою он следил дольше, потому что предполагал, что она могла попытаться его перехитрить), он перезарядил револьверы стреляными гильзами, снял их с пояса (для него это была болезненная процедура), положил рядом с Эдди.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
