class="p1">— Без майонеза — НЕТ! — Последовал ответ из шкафа.
…Васильев всё же не сдался. В одну ночь, развесив матерящегося тигра на сушилке, он смешал гранулированный кофе с кипятком прямо в чайнике и сел писать стихи. К утру с помощью хоровода муз и сайта «Рифмоплёт» он выковал чистое золото. Написав на тигровых лапах шпаргалку (пообещав хищнику после отстирать её вручную), окрылённый Васильев прилетел на Никольскую и принялся ждать свою Царицу, прячась за фонарём. И ровно в 13:00 та снизошла к туристическому люду… рука об руку с Иосифом Виссарионычем Мунтяну. Молдавский Вождь был похож на Сталина так же, как жаба на иголку, но усы, переходящие в лампасы, творят чудеса. Пара «Сталин-Екатерина II» отлично работала на пьяных британцев, но совершенно не устраивала Васильева. Он решил выждать в надежде, что Виссарионыч со временем отцепится. Но в 14:00 на Никольскую нескончаемой анакондой заползла китайская золотая жила, и Отец Народов и шести детей в Кишинёве ещё крепче вцепился в Екатерининскую длань. Тогда тигр Васильев решил дождаться конца охоты и проследить за своей любовью, когда та занырнёт в какое-нибудь уединённое переодевалочное место. Животное терпение принесло свои плоды — после последнего дефиле герои исторических учебников наконец расцепились и пошли в разные стороны. Васильев неслышно крался за ссутулившейся после работы царицей, но уходящее солнце напоследок выстрелило лучом, который, срикошетив от купола Храма Богоявления Господня, ослепил его к дьяволу. Потеряв из виду любимую спину, Васильев заметался по переулкам и добежал до Ильинки, где его и отметелили Пингвин и Вареник с прячущимися внутри злобными людьми. Никто не любит конкурентов, шляющихся по твоей территории…
— Ндаааа… Я унижен пингвином и вареником. — Зафилософил тигр. — Ещё и на лапах 6 четверостиший нескладного говна… Как там на дне, Васильев?
Васильев не ответил — он мирно лежал и слушал песню Утёсова в исполнении жизнерадостного деда, доносящуюся даже до Ильинки.
— У чёёёёрного моряяяяяяяя…
Васильев достал телефон.
— Кому это ты собрался звонить, недобиток?
— В химчистку. Сдам тебя туда завтра.
— Ты Гитлер в костюме Менгеле!!!
…Где-то далеко наверху, над огнями дешевых никольских гирлянд, рассыпались первые звёзды. Народ постепенно покидал улицу, освободившись из загонов ресторанных веранд и растекаясь по переулкам. Васильев запихнул сумку с тигром под скамейку и сел, подперев голову руками. Душа Васильева страдала от любовного фиаско, а тело — от хорошо поставленных ударов Вареника. Васильев страдал весь.
На скамью тяжело опустился рюкзак с прикованным медведем. Переодетая в чернь Императрица села рядом и с наслаждением вытянула джинсовые ноги.
— Как прошёл день? — Спросила она.
Кто-то невидимый превратил Васильева в рыбу и выбросил на берег. Стихи были в сумке, а комплименты выбиты Пингвином. Васильев молча смотрел на Лисицину. И неожиданно для себя брякнул то, что думал.
— Не очень. Почки болят. А ещё я вспотел, как сволочь, в этой плюшевой бане.
— Казанова! — тихо съязвило содержимое его сумки.
— У тебя хоть вентиляция в голове есть. — Ответила Лисицина. — А у меня ебучий парик. Через десять минут волосы как проволока.
— Боже мой, какой позор… — Запричитало из её рюкзака.
— Пф! Он хотя бы не натирает. Во! — Васильев ткнул пальцем в красную полосу на шее. — Если долго башкой вертеть, её отпилить можно.
— И это ты называешь «натирает»?! Смотри! — Лисицина скинула балетку, обнажив кровавую мозоль, выглядывающую из-за съехавшего пластыря. — Главное, они ж разношены. Но в духоте нога опухает, и зрасьте-пожалста. Я уже и задник молотком ***чила, и в горячей воде…
— Потому что у тебя пластырь — говно. Я себе пачку силиконовых купил — вещь! Завтра принесу, если хочешь.
— О, сэнкс.
Скинув свои рабочие одежды, они делились нелицеприятными физиологическими историями. Будто люди, знакомые очень давно. Сидящие в трусах на ночной кухне, наворачивая сковороду подгоревшей картошки на двоих. Давящие друг на друге прыщики, клеящие пластыри и прокалывающие мозольные пузыри. Счастливцы, не обезображенные одиночеством.
— Затихает Москва, стали синими дали… — затянул песню жизнерадостный дед. Никто не знал, кто он такой и где живёт. Никто его об этом не спрашивал. Но если бы спросил, то узнал, что это настоящий Утёсов, который никогда не умирал. Он приходил на Никольскую каждый день, чтобы дарить людям чуточку бессмертия. Вот и сейчас его песня невидимым бархатом укутала Васильева с Лисициной, и понеслась дальше, чтобы влететь в окна закрывающихся офисов, протечь сквозь наушники спешащих домой прохожих, заполнить собой улицы, бульвары и переулки, убаюкать уставшие за день соборные колокола и погладить перед сном боевитых московских котов. Чтобы всякое, живое и неживое, хотя бы на секунду остановилось, и разделось донага, сбросив с себя всё купленное, донашиваемое за кем-то или сшитое на заказ. И посмотрело вокруг, и увидело других.
И больше не чувствовало себя одиноким.
ПЛАНЫ НА БУДУЩЕЕ
В два часа ночи Бог перепутал «фазу» с «землёй», и ночь над городом растрескалась паутинами молний. Дождь бешено заколотил в окна, будто умоляя спрятать его от громовой канонады. В такие погоды обычно сосут кровь из фарфоровых шей обморочных графинь. Ну или на худой конец стоят на крыше небоскрёба и вопрошают в атмосферу «Кто яяяяяяяя???!!!», наблюдая, как тело меняется с трусливого на супергеройское.
Подлесная не была супергероем и в вампиров не верила. И тем не менее её нечёсаная голова вынырнула на поверхность одеяла. Подлесная, не мигая, крокодилицей смотрела в люстру. Ей было жутко. Стихия и не думала униматься, а значит сейчас точно проснётся…
— Ната-шаааааа!!!
Ну разумеется.
— Иду.
«Вот спасибо, Господи. Не помогаешь, так хоть не мешай» — подумала Подлесная в мигающее окно и поплелась в другую комнату.
— Куда мы едем? — Спросила Подлесная-старшая.
— Никуда. Мы дома. — Подлесная-младшая включила свет. — Вот, смотри. Ты в комнате, на кровати.
Лежащая старуха часто заморгала, то ли привыкая к свету, то ли пытаясь очистить реальность от аляповатого и непонятного ей налёта глубокой деменции. Не получилось.
— Кто эти люди? Какие-то шаромыжники…
— Здесь никого нет. Только ты и я. — Устало вздохнула Подлесная-младшая. — Давай давление померяем.
— Ты хочешь меня убить? За что?! За что мне это?! Тварь! Всегда тварью была! — завопила старуха, перекрикивая гром, и разрыдалась.
В стену застучали соседи.
— Да кому ты нужна, идиотка полоумная! — Зло огрызнулась младшая. Иногда она выпускала пар. Высказывала старухе всё, что думала. Тогда становилось легче, но ненадолго. От проявленной слабости становилось ещё хуже. Череда бессонных ночей, с криками, истериками, литрами кофе и изгаженными простынями превратили Подлесную-младшую в оголённый провод, бичующий мегавольтами себя и окружающих. Пару раз она представляла, как убивает старуху. Кладёт подушку на её маленькое лицо. И долго-долго держит, пока тонкая сухая ручонка не перестанет метаться по сырому одеялу… Но Подлесная тут
