что ни день к умирающему зовут, только и бегай туда-сюда.
Вытаскивая из котомки кусок твердого сухаря, размышлял вслух:
— Да-а, таким харчем сыт не будешь, надо бы поплотнее чего. Вообще, раз отправили в путь, надобно и провиант выдавать, ну да ладно, терпи пока брюхо, выслушаем умирающего, а там и пожуем.
Долго сидел, идти дальше совсем не хотелось, над головой, по густым веткам прыгала проворная белка, таскала орехи в дупло, над верхушками елей плыли причудливые облака.
— А-а-а, — сладко зевнул, — сейчас бы вздремнуть малехо. Ну да ладно, раз вызвали, пойду, а то глядишь и солнце зайдет, может и приютят на ночь, не откажут. Как-никак, а божье дитя.
Деревня затихла после трудового дня, по дороге важно шагали утки, пастух плелся за стадом коров, что возвращались с луга, за спиной послышался скрип телеги и топот усталой лошади.
— Здоров будешь отец! Никак в Петров двор торопишься? — окрикнул Фому, крестьянин с телеги.
— И тебе не хворать! Угадал, к ним спешу, — повернулся в сторону скрипучих колес, монах.
— Ну садись. Раз так, подвезу, они-то на окраине живут, далеко еще.
Усталая лошадка остановилась и фыркнула, надоедливые мошки старались забраться прямо в нос.
Фома забрался на край телеги и свесив ноги удобно уселся:
— Эх брат, хорошо тут у вас! — разглядывая босоногих крестьянок с деревянными граблями на плечах, что возвращались с поля и протяжно пели свежими девичьими голосами.
— Да, отец, неплохо! — ухмыльнулся крестьянин, — Да ты никак новый, а где ж Никодим? Его обычно к нам посылают!
Фому передернуло, он вспомнил, как брат Никодим отчитывал его за лень, внимание к женскому полу и нерадивость к службе еще пару дней назад.
— Молится. Все молится, а теперь я буду вместо него, — с прищуром произнес монах.
Лошадь шла неторопливо, проезжали мимо деревенского ставка, где купались ребятишки, вдоль пасеки и стогов, затем телега проплывала вдоль мельницы, у которой дымил трубкой огромный мужик. Наконец крестьянин дернул вожжи, и телега пошатнулась.
— Добрались. Вот он — Петров двор! — кивнул крестьянин.
— Благодарствую, — отряхивая от соломы котомку, ответил Фома.
— Ты это… там смотри, жена у Петра непростая. Уж не знаю и чего они позвали вас, монастырских. Осторожнее там, отец, ну, бывай! — телега тронулась, крестьянин, махнув рукой, поехал дальше.
— Ладно уж, не впервой, разберемся, — поглядывая на высокий забор, проговорил Фома.
За забором надрывалась от лая собака, почуявшая лошадь. Через мгновение широкая дверь отворилась и за ней показался статный мужик в плотной рубахе с густой черной бородой.
— А-а, монашествующие прибыли! Что ж вы отец, с утра выглядываем, померла баба, не дождалась покаяния! Ай, беда, беда, что делать-то?! — причитал мужик, пропуская монаха во двор, под лай злющего цепного пса.
Фома прошел в дом, переступив порог, услышал завывание женского голоса. На стульях сидели люди и молча смотрели на опоздавшего гостя. На стене висела большая картина с купальщицами, над печкой сушились травы, под которыми спал черный, как ночь — кот, а в перерывах между завыванием из соседней комнаты, жужжала толстая муха, что билась в окошко.
— Ну отец, проходи, раз пришел, — к Фоме подошел хозяин дома, прося благословения.
Фома перекрестил его и не спрашивая разрешения, присел на скамейку у стола.
— Горе отец, померла Фроська, второй день, как послали за тобой, а все нет никого! Говорит болезная — помирать буду, уж сил больше нету ждать, так и отошла, — вздохнул хозяин, — ты, теперь не обессудь, хоронить будем, отпой ее, да три дня чтобы молитвы, как полагается, а я отблагодарю!
Фома хотел выдумать историю, о том, как его задержали в лесу неприятности, вывихнутая нога или даже свирепые волки, но ясно не смог представить подходящее оправдание, поэтому по привычке ответил:
— Ну отпевать так отпевать. Про молитвы не волнуйся, все выполним по чину, как нужно, только что же, мне к вам каждый день теперь прогуливаться? Чай неблизкий свет, сам видишь, сколько брел! — в надежде, что его оставят на ночевку, накормят, да еще и оплатят труды.
Хозяин дома ответил:
— Уж потрудись, сам видишь — покойница, гостя не смогу разместить, сейчас почитай, а завтра снова приходи, заплачу, и харчей в дорожку получишь, до монастыря пару часов ходьбы, а если поторопишься, то и быстрее доберешься.
Услышав о еде, Фома обнадежился и стал вытаскивать книги из котомки, начиная готовиться к молитвам.
Покойница лежала на кровати — молодая женщина, с красивыми чертами лица, длинными волосами и каким-то странным цветом кожи, как будто живая. Совсем рядом стоял добротно отделанный, закрытый гроб.
Люди постепенно разошлись, стемнело, муха перестала жужжать и биться в окно, упав в ведро с водой и барахтаясь там в надежде выбраться. В комнате воцарилась бы мертвая тишина, если бы ее не пронизывал унылый гул Фомы, что второпях читал одну за другой строчки из книг. Муж покойницы сидел рядом и внимательно слушал. Спустя несколько часов Фома произнес последнюю молитву и перекрестившись громко захлопнул тяжелую книжку, от чего поднялась пыль от страниц, и монах громко чихнул.
— Все брат Петр! Пора мне! — засовывая книгу второпях в сумку.
Хозяин выдал монаху сверток с едой, и проводя за ворота, произнес:
— Завтра утром жду тебя отец, пораньше приходи, не будешь ночью по лесу бродить!
Фома торопился как мог, на ходу отрывая шмат хлеба, заедал кольцом колбасы, подумалось: «Хороша, с дымком! Надо бы успеть слопать, наместник еще увидит или Никодим, авось завтра и не отпустят».
Минув деревню, подошел к лесу, у первого дерева остановился и вздохнул:
— Луна, слава богу, дорожку бы не потерять.
— А это
