– адепт Врага! Вот бы все от такого эдикта забегали, только не выйдет… Левий держит Альбину, Альбина ест рыбу, значит, рыбу кардинал не проклянет. А может, он имбирь запретит? Имбирь и парики.
Матильда принюхалась: вонь шла на убыль, пузыри измельчали, муравьи тоже убрались, оставив на память малость отдалившийся топот. Ее высочество потерла виски, расползавшиеся червяками мысли потихоньку складывались в день, без сомнения, вчерашний. Последними из загаженной тинтой памяти всплыли провонявшая сомом хризантема и Удо Борн у двери. Дальше шел бред с черным олларианцем и говорливыми жеребцами. Жеребцы вылезли из зеркала, когда она упилась вдрызг, но что было до того?
Муравьиный топот мешал соображать, в горле пересохло, но принцесса мужественно продиралась из разгульной ночи в вечер, а из вечера – в день. Они сидели на помосте. Играл оркестр. На столе лежал сом. Робера не было. Она пила ореховую настойку, потому что Альдо чествовал Эпинэ. Ричард вернулся вместе с Удо? После всего?! Невозможно.
Удо был таким же бредом, как оживший Берхайм и взгромоздившаяся на стол малолетка.
За спиной послышалось шипенье, словно комнату заполонили ызарги. Шипенье перешло в медный грохот, Матильда хрипло ойкнула и схватилась за голову. Грохот повторился. Ее высочество повернула многострадальную башку, желая встретить смерть лицом к лицу, но это были часы.
Муравьи ни в чем не виноваты, они и не думали топать, это тикали часы. Сперва тикали, а теперь принялись бить. Золоченые часы с крылатыми безобразниками, знакомые, блестящие, противные. Кабинет! Ее угораздило свалиться не в спальне, не в будуаре и даже не за столом, а в кабинете.
Матильда встала, пол тоже встал. Дыбом. Пришлось плюхнуться назад, а все потому, что тюрегвизе нельзя мешать ни с чем. Тюрегвизе, настойка и вино по отдельности не зло, а вместе хуже Берхайма под имбирным соусом. Альдо объявил имбирную тинту гальтарским нектаром, а тюрегвизе кончилась, вот и пришлось пить настойку, но Робера Удо не трогал, покушение устроила какая-то свинья. Борна прогнали, убийца остался, тюрегвизе кончилась… Не вся! Полстакана осталось! Альдо выгнал Мевена до того, как тот выпил!
Они с Дугласом обещали сберечь долю гимнет-капитана, только вряд ли Мевен вспомнит… Тюрегвизе она сейчас допьет, а виконта угостит настойкой. Выпросит у Левия и угостит, кардиналу сам Создатель велел делиться.
Мечта о тюрегвизе пересилила страх перед брыкливым полом, и Матильда, кряхтя, поднялась. Пол наподдал как мог, но ее высочество на ногах устояла. Пол мотнул знакомым узорчатым ковром и замер, настал черед спины. Спать в кресле можно в двадцать лет, а в шестьдесят без кроватей и прочих подушек проклянешь все на свете.
Колени дрожали, по стенам вновь побежали волосатые муравьи, но женщина до стола все же доковыляла. Вожделенный стакан был пуст, надо полагать, она же его и выдула. Захотелось запить гальтарскую пакость, вот она и потащилась в кабинет. Выпила и узрела клирика с жеребцами, а могла бы и мармалюцу!
На всякий случай Матильда разыскала графин. Мерзавец не только опустел, он еще и высох. Больше в кабинете не нашлось ничего полезного, не считая белых императорских гвоздик. Гвоздики были свежими, значит, стояли в воде. Ее высочество без жалости вытащила букет и от души хлебнула. Вода была кислой – служанка плеснула в цветы уксуса, чтоб дольше стояли. Ничего, от уксуса еще никто не сдох!
Вылакав полвазы, Матильда намочила портьеру, обтерла лицо, шею и руки. Зеркала в кабинете не было, но ее высочество и так знала, что от нее сейчас даже Бочка шарахнется. Ничего, посидеть с полчасика вверх башкой, отеки спадут, можно будет переползти приемную и добраться до будуара, а там гребни, укропная вода и… фляжка.
2
Больше всего Ричарду хотелось оказаться в другом месте. На войне, в Надоре, в Багерлее, наконец, но Повелители Скал не бегают.
– Доложите его величеству, – громко потребовал юноша. – Герцог Окделл просит о незамедлительной аудиенции.
– Да, монсеньор. – Полуденный гимнет щелкнул каблуками, напомнив о Спруте. Гимнеты хоть и носили цвета Домов, подчинялись лишь государю и своим офицерам. Ричард это помнил, но видеть лиловое было еще неприятней, чем синее. Синий… Цвет смерти – проклятый цвет!
Ночные хлопоты и последующая скачка вытеснили на время и вину, и страх, теперь спешить было некуда и делать нечего. Только ждать, когда сюзерен примет не справившегося с поручением вассала. Юноша твердо решил, что не солжет ни единым словом, но говорить такую правду тяжело и страшно. После Доры и то было проще: рванувшую к подачкам толпу не унял бы сам Ворон. Джеймс Рокслей по праву числился отменным генералом, а его затоптали вместе со всеми. Остановить давку не легче, чем унять сель, но довезти Борна до Барсины казалось несложным…
– Монсеньор, его величество ждет.
Дик для храбрости тронул орденскую цепь и шагнул за порог. Как просто умереть за своего короля и как тяжело не оправдать его доверия!
– Ваше величество. – Кавалер Найери должен называть сюзерена по имени, но сейчас это невозможно. – Мой долг доложить…
– Погодите. – Альдо вгляделся в лицо юноши и хлопнул ладонью по столу. – Теньент, проследите, чтоб нас не беспокоили.
– Повиновение королю! – Лиловая туника исчезла за расписными створками, сюзерен закрыл книгу и подпер рукой подбородок. – Ты вернулся рано. Слишком рано. Только не говори, что вы дрались и Удо отправился в Закат. Мне это не понравится. И я в это не поверю.
– Удо отправился в Закат, – пробормотал Ричард, – но… Дуэли не было!
– Не могу сказать, что я сожалею, – нахмурился Альдо, – но обвинения в убийстве не нужны ни мне, ни тебе.
– Его не убивали… – Попробуй объясни, как ты стоял над спящим, а тот обнимал подушку, бормотал, лягался, не хотел просыпаться. А потом дернулся и умер.
– У него глаза стали синими, – выдохнул юноша, – совсем… Как стекло.
– Что? – подался вперед сюзерен. – Синими?! Когда это было? Где?
– У меня, – отвечать проще, чем рассказывать, – в кабинете Ворона. Я его там запер. Альдо, я его будил, а он умер. Упал на подушку, и все… Я не понял, а он уже мертвый…
– За какими кошками ты его поволок к себе? – бесцветным голосом спросил король. – Вы должны были ночевать в Креша, если не во Фрамбуа.
– Монахи. Мы пытались их объехать, они были везде. Я решил ехать ночью, чтобы люди кардинала не добрались до Удо.
– Значит, монахи? – Сюзерен попробовал улыбнуться, и юноша почувствовал себя еще хуже. – Дикон, вчера Левию было не до Борна. Он служил до полуночи, а клирики вылезли на улицы в память об Эдикте[5]. Истинные боги, с каким же наслаждением я подпишу свой эдикт. Об отмене этой подлости…
– Значит, – переспросил юноша, – они не нас караулили?
– Кто-то наверняка шпионил, но остановить цивильного коменданта столицы может только король. Итак,
