— Пропал я, пропал… — Болотников в отчаянии обхватил голову руками. — Ой, пропал…
— Да не кручинься ты так! Вот если бы тебя крымчаки взяли в полон, тогда да, у них совсем худо. От татар только две дороги; одна — самая легкая — в Кафу*, на невольничий рынок, и оттуда в Истанбул, а другая… Лучше о ней и не вспоминать. Рядом со мной на весле сидел один московит. Так он радовался, как дитя малое, что его выкупили у крымчаков и определили на султанскую катыргу. Татары смотрят на невольников как на двуногих животных; они содержатся хуже, чем домашняя скотина. Русского раба могут отдать молодым воинам, никогда не бывавшим в бою, чтобы они практиковались в сабельной рубке на живом человеке. Чтобы пометить невольников, их специально уродуют: выжигают клейма на лицах, отрезают уши, вырывают ноздри; а тех, кого назначали для обслуживания гаремов и работ на женской половине дома, оскопляют. Крымчаки кормят своих невольников хуже собак — мясом павшей скотины, от которой даже местные псы отказываются.
— На галерах, насколько я знаю, не лучше… — глухо молвил Ивашка.
— Э, не скажи! — живо возразил Лаврин. — И кормят сносно, и отдыхать дают, когда галера идет под парусами, и постоянно на свежем воздухе, а не в каком-нибудь хлеву или подземной тюрьме… — Он изо всех сил старался приободрить товарища по несчастью.
Лаврин продолжал говорить, но Болотников его уже не слушал. Он погрузился в состояние, похожее на транс. Ивашка вспомнил рассказ одного из холопов князя Телятевского, выкупленного из татарской неволи, что попадание на галеры резко уменьшало шанс пленников получить помощь от русского правительства, которое всяческими способами пыталось их вызволить.
Существовала целая система выкупа. В Посольском приказе собирались средства на выкуп, который платили в зависимости от того, к какому сословию принадлежал пленник. За пашенного или боярского крестьянина платили 15 рублей; за казака и пограничного стрельца — 25; за стрельца московского — 40 рублей. Отдельные суммы полагалось платить за дворян и бояр, в зависимости от их «поместного оклада». При этом оговоривалось: если благородный пленник захвачен не в бою, сумма выкупа падала вчетверо.
Часто при заключении перемирия меняли «полон на полон» — попавших в плен татар или турок на русских невольников. Кроме того, иной раз рабов выкупали сердобольные русские купцы, приходившие в Кафу с товарами, или иноземцы, купившие раба-славянина и ехавшие потом торговать в Московию. По русскому закону невольника немедленно объявляли свободным и не подлежавшим выдаче из русских пределов.
Но галерные гребцы, тем более сильные и опытные, считались слишком ценным товаром, чтобы им разбрасываться. Особенно в мирное время, когда иссякло пополнение ясыра. Поэтому султан издан фирман*, запрещавший продажу невольников-гребцов. Значит, у него только один выход, если он попадет на галеры, с тоской думал Ивашка, — умереть на весле…
Из полного ступора его вывела лишь плетка янычара, которая рассекла плечо до крови. Невольников выгоняли на рыночную площадь — предстоял большой торг. Но даже боль не смогла расшевелить впавшего в уныние московита. Ему казалось, что все кончено, и он шел, как на казнь.
В сарае находились только мужчины самых разных возрастов. Пока невольников разбивали на десятки, Лаврин торопливым шепотом рассказывал Ивашке, что работорговцы обычно сразу отделяют молодых и красивых женщин, симпатичных мальчиков и хорошеньких девочек. Также отдельно держат и тех, кто объявлял себя знатным и богатым, соглашаясь внести выкуп. Им предоставлялось право связаться с родственниками, которые высылали средства на их содержание, пока собирали нужную сумму.
Болотников и Лаврин Шрам попали в один десяток. Их связали за шею длинной веревкой и отвели в центр невольничьего рынка. Право первого отбора принадлежало капитанам галер, и сначала напоказ выставили самых крепких мужчин. Все происходило, как на ярмарке скота: продавцы расхваливали товар, а покупатели детально осматривали предмет торга, выявляя скрытые изъяны и пороки. Реис, крупный мужчина с холодным хищным взглядом, заглянул даже в рот Ивашке, проверяя состояние его зубов.
Болотников немного расслабился лишь тогда, когда его и Лаврина определили на одну катыргу. Запорожец вдруг стал для него почти как отец. Ослабевший духом Ивашка прилепился к бывалому казаку, словно молодой вьюнок к крепкой орешине. А Лаврин действительно не унывал. Он подбадривал невольников, а иногда даже шутил.
Судя по тому, что отобранных невольников искупали (вылили на них по бадейке воды) и сытно накормили просяной кашей с говяжьими мослами, для них начиналась новая жизнь. Реис был заботлив. Теперь несчастные являлись его ценной собственностью, поэтому должны быть сильными и выносливыми, чтобы смогли отработать деньги, затраченные на их покупку.
Всем босоногим выдали изрядно разбитые турские туфли с загнутыми кверху носами, а кому обувь не досталась, те обмотали ноги тряпьем и подвязали эти опорки сыромятными ремешками. Едва опустели казаны с кашей (возле рынка находилась харчевня для невольников; но кормили только тех, кому предстоял дальний путь и галерных гребцов), всех построили в колонну по три человека, опутали веревками, чтобы исключить малейшую возможность побега, и, окружив плотным строем янычар, повели в порт, где их уже ждала недавно построенная катырга и кузнец, чтобы приковать невольников к банкам.
Узкий и длинный корпус галеры, украшенный резьбой и позолотой, имел небольшое возвышение над уровнем воды. Впереди у судна торчал слегка приподнятый кверху длинный и острый носовой выступ, напоминавший таран. К нему крепился передний конец реи, державший парус мачты. В носовой части галеры находился рамбат — защищенный помост с надстройкой, на котором стояли орудия больших калибров. Самое мощное орудие размещалось в центре.
Посредине галеры, от носа к корме, шел другой помост — куршея, служивший для быстрого передвижения людей вдоль галеры и перетаскивания грузов. Его закрывали просмоленным брезентом. От носа до кормовой надстройки слева и справа от куршейного помоста были установлены скамьи для гребцов — банки. На корме возвышалась надстройка-камора — каюта капитана, образованная деревянными дугами, на которые натянули пестрый балдахин из зербафта*. Похоже, капитан корабля был человеком, далеко не бедным.
Ивашка и Лаврин держались вместе, а потому попали на одну скамью; невольников приковали к банкам по шесть человек. Скамьи оказались шириной около двух аршин; их покрыли шерстяной кошмой, на которую положили выделанные бараньи шкуры мехом кверху. Едва гребцы расселись, подготовка к походу была закончена. Продукты и пресную воду в бочонках завезли заранее.
