Внезапно я обнаружил, что был на дороге не один. Передо мной то и дело мелькали двое ребятишек. Старшему было лет десять. Он прогуливал в коляске младшего братишку, катая его взад-вперед от того поворота, где я вышел на дорогу, и до помойной ямы, перегораживающей ее метрах в тридцати впереди меня, из нее торчали какой-то железный лом и кусты крапивы. За ямой была изгородь из колючего кустарника, потом лужайка с двумя футбольными воротами без сеток, тянувшаяся вплоть до деревьев по обочинам шоссе, где то и дело сновали автомобили. В воздухе висел запах гнили.
С тех пор как я здесь появился, мальчонка сократил путь между очередными поворотами, чтобы как можно чаще проезжать мимо меня. Я, видно, не на шутку заинтриговал его. Малыш безмятежно спал в своей коляске. И голова его мерно покачивалась из стороны в сторону. Из носа у него вытекала прозрачная сопля, дальнейший ход которой преграждала припухлость верхней губы. Жесткие волосы в полном беспорядке лезли на глаза, а несколько прядей застряло между сомкнутыми веками. Над лицом кружили назойливые осенние мухи, но даже им не удавалось пробудить его от сна. Старший время от времени останавливался и смотрел на меня. Он был босоног, худ, с тусклыми спутанными волосами. Одет в девчоночью блузку. Голова маленькая и какая-то приплюснутая. Оба ребенка являли для меня самые забытые вещи на свете, о которых я мог бы подумать. Поскольку я сидел не двигаясь, старший немного осмелел. Остановил братишку в нескольких метрах от меня, потом медленно, шаг за шагом, стал приближаться, почти бессознательно, ободренный моей полной неподвижностью. Длилось это довольно долго. Он изучал меня так, как изучал бы нечто страшное, пугающее или какой-то предмет, вызвавший у него непреодолимое любопытство. Я поднял голову и улыбнулся. Должно быть, при этом я произвел слишком много шума и вспугнул его. Он попятился, сделал шаг назад. Дикость его была поразительна. Я снова застыл в полной неподвижности, чтобы помешать ему удрать прочь.
– Привет, – очень ласково обратился я к нему.
– Здравствуйте, – ответил он.
Похоже, он почувствовал себя немного уверенней. Приметил плитку, метрах в десяти от моей, и присел на нее. Я вытащил сигарету и закурил. Тень от тощей акации была слишком слабой и не спасала от жары. Я заметил, что мальчонка совсем позабыл о своем братишке, коляска осталась на самом солнцепеке, а ребенок по-прежнему спал, повернувшись лицом к солнцу.
– Не стоит бросать его на солнце, – посоветовал я.
Он вскочил, будто его застигли на месте преступления, и резко толкнул коляску на другую сторону, в тень акации. Малыш так и не проснулся. Потом вернулся, уселся на ту же плитку и снова молчаливо уставился на меня.
– Это что, твой братишка?
Он не ответил, только утвердительно кивнул головой. Аромат сигареты ничуть не рассеял висевшего в воздухе запаха гнили. Должно быть, эти двое детей родились и выросли в этой вони.
– А я живу на корабле, – сообщил я.
Глаза у него расширились от удивления. Он встал и приблизился ко мне.
– Такой большой корабль, как отсюда вон до того дома, – продолжил я.
Я показал ему рукой расстояние. Мальчик проследил глазами за моим движением. Он больше не смущался, от робости его не осталось и следа.
– Ты у них там капитан, так, что ли? Я невольно рассмеялся.
– Да нет, не я.
Мне хотелось выпить еще коньяку, но я никак не мог решиться оставить мальчонку.
– А вот я, – заметил он, – люблю самолеты.
В глазах у него горела почти болезненная ненасытность. На некоторое время он совсем позабыл о моем существовании и думал только о самолетах. Потом я увидел, как он возвратился из мира грез, подошел совсем вплотную и снова уставился на меня.
– Это что, правда?
– Ты о чем?
– Ну, что ты живешь на корабле.
– Да, правда. Этот корабль называется «Гибралтар».
– Если ты не капитан, то что ты там делаешь?
– Ничего. Просто пассажир, плаваю, и все.
Прямо передо мной росла цветущая крапива, очень красивая. А время все шло и шло. Внезапно, словно почувствовав какой-то толчок извне, я наклонился, сломал крапиву и скомкал ее в руке. Зачем? Должно быть, чтобы убить это бесконечно тянущееся время. Мне это удалось. Время было у меня в руке и нестерпимо жгло меня. Послышался смех мальчика. Я поднялся. Мальчишка сразу перестал смеяться и убежал.
– Иди сюда, – позвал я.
Он вернулся неторопливо, ждал объяснений.
– Теперь буду знать, – сказал я. И засмеялся. Он внимательно глядел на меня.
– Ты что, не знал, что она кусается?
– Забыл, – ответил я.
Он успокоился. Ему явно хотелось, чтобы я остался еще немножко.
– Я пойду. Мне хотелось бы купить тебе самолет, но уже нет времени. Когда-нибудь вернусь и тогда куплю.
– Он что, уже отплывает, этот твой корабль?
– Да, он уже вот-вот отплывет. Так что мне надо спешить.
– А машина у тебя тоже есть?
– Да, тоже есть. Ты любишь машины?
– Не так, как самолеты.
– Я вернусь. До встречи. Пока.
– Что, правда, что ль, вернешься?
– Да, вернусь и куплю тебе самолет.
– Когда?
– Сам не знаю.
– Неправда, ты никогда не вернешься.
– Ладно, пока.
И я ушел. Обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на мальчонку. Тот уже совсем забыл обо мне. Бегал, описывая широкие круги и выставив вперед, словно крылья, руки – играл в самолет. Малыш по-прежнему спал.
Проезжая мимо семнадцатого километра, я заметил, что там не происходило ровно ничего интересного. Машины не было. А мужчина сидел на табуретке лицом к дороге и в ожидании клиентов почитывал газету. Я остановился чуть подальше и не торопясь выкурил сигарету. Потом очень быстро вернулся к яхте. С тех пор как мы уехали, прошло примерно часа два. Эпаминондас поджидал нас, болтая с Бруно. Он кинулся ко мне. Поскольку нас так долго не было, а она сама до сих пор так и не вернулась, он был исполнен надежды. Как мне показалось, и Бруно тоже.
– Ну что? – крикнул Эпаминондас.
Со всей деликатностью, на какую только был способен, я ответил, что не думаю, чтобы это было именно то, что надо. Бруно пожал плечами и сразу потерял интерес к происходящему. Потом ушел.
– Раз она там так долго задержалась, – предположил Эпаминондас, – наверное, хочет получше убедиться, разве не так?
– Кто знает, – примирительно заметил я, – может, хочет получше убедиться, что это и вправду не он.
– Что-то я никак не пойму, – возразил Эпаминондас. – Ведь такие вещи сразу видно, знал ты этого человека или нет. Одна минута – и все ясно.
– Вот и я тоже так думал.
Уж не знаю, какая у меня при этом была физиономия. Эпаминондас налил мне коньяку. Воспользовавшись случаем, и себе тоже.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
