подключайся. Прижми-ка этого смутьяна как следует, подчини своим Даром. Чтоб как миленький запел!
Виконтесса расплылась в плотоядной улыбочке. Шагнула к Лисовскому, склонила голову к плечу:
— С превеликим удовольствием, дядюшка! Сей момент организуем!
Фома скривился, дернулся в оковах.
— Как же низко Кривотолковы пали, — хмыкнул он, — Уже и девиц против меня выпускают…
Князь кивнул, круто развернулся на каблуках. И стремительным шагом покинул каземат, на ходу бросив через плечо:
— Вадим, Дарья — действуйте! Этот прохвост должен заговорить!
Массивная дверь с лязгом захлопнулась. Щелкнул, проворачиваясь, ключ в замке.
Наступила звенящая, давящая на уши тишина. Лишь гулко колотилось сердце у Фомы в груди, отмеряя уходящие мгновения.
Дарья, мерзко ухмыляясь, приблизилась к пленнику. Обошла его по дуге, будто хищник, примеривающийся к жертве. В ее глазах плясали злые огоньки предвкушения. Она явно наслаждалась своей властью над беспомощным Фомой.
— Что скажешь, сосочка? — похабно улыбнулся ей Лисовский, — Я в твоем вкусе?
Дарья лишь фыркнула.
— Будем по-хорошему или как? — промурлыкала виконтесса, — Расскажешь нам все, что знаешь о Черном Солнце? Или придется тебя поубеждать?
— А как будешь убеждать? — полюбопытствовал Фома, — На лицо сядешь или еще куда-нибудь?
Она протянула руку и больно сжала подбородок пленника, вынудив смотреть ей прямо в глаза. От ее ладони исходил удушающий, сладковатый аромат — так пахнет зацветающий олеандр. И яд, пропитавший лезвие отравленного клинка.
— Нравится запах? — промурлыкала Дарья, — Я специально зачаровывала его…
— Ну хоть не запах трусов… — прохрипел Фома, чувствуя действия чар, — А то знаю я вашу породу Кривотолковскую…
— Ой, да ладно тебе, — хохотнула Дарья, сверкнув белоснежными зубами, — Скоро тебе станет не до шуток! Сейчас Вадим тебя малость придушит, а потом я пошарю у тебя в мозгах. Выужу все твои секретики, как семечки из подсолнуха!
Она отпрянула и кивнула виконту. Тот молча шагнул вперед, набросил Фоме на горло удавку и принялся затягивать. Лисовский захрипел, задергался, пытаясь глотнуть воздуха. Перед глазами заплясали черные мушки, в ушах нарастал шум.
— Тяни сильнее, — скомандовала Дарья, — Нужно, чтобы сознание поплыло. Тогда мне проще будет в его мысли забраться.
Борясь с подступающей тьмой, Фома из последних сил пытался удержать защитные барьеры вокруг своего разума. Но удушье и боль брали свое. Он чувствовал, как ментальные щиты слабеют, осыпаются, будто прогнившие доски.
Вадим ослабил петлю, позволяя пленнику судорожно втянуть в себя порцию кислорода. И в этот миг Дарья ринулась в атаку. Фиолетовые искры вспыхнули в ее глазах. Прижав пальцы к вискам Фомы, она обрушила на него всю чудовищную мощь своего Дара, пытаясь прорвать последние крохи защиты.
По подземелью разнесся истошный крик Лисовского — крик нечеловеческой муки и отчаянного сопротивления. Его мысли корчились, рвались в клочья, дробились под убийственным напором. Казалось, череп вот-вот лопнет от чудовищного давления извне.
— Нет… не пущу… — хрипел Фома, из последних сил цепляясь за ускользающее сознание, — Ни…за что…
— Да куда ты денешься, — промурлыкала Дарья, удваивая усилия, — Давай, вот так… расслабься…
По ее лицу градом катился пот, на лбу вздулись вены. Но отступать виконтесса явно не собиралась. Она все глубже вгрызалась в разум жертвы, стремясь подчинить, сломать волю, вывернуть наизнанку все тайны и секреты.
Фома кричал не переставая. В какой-то момент его вопль превратился в утробный вой раненого зверя. Оковы врезались в израненные запястья до крови, но боли он уже не чувствовал.
Перед мысленным взглядом вспыхивали картины прошлого — четкие, болезненно-яркие. Вот мать укачивает его, трехлетнего, напевая колыбельную. Вот отец впервые сажает в седло, показывает, как держать поводья. Вот суровый наставник в Академии муштрует новобранцев, а потом сам же поит их медовухой после особо тяжелого дня…
— Нет! — хрипел Фома, мотая головой, — Не лезь туда, тварь!
Но Дарья была неумолима. Она уже почти добралась до самого сокровенного, погребенного в глубинах подсознания. До тайны, которую Лисовский поклялся хранить ценой жизни.
Обрывки воспоминаний, связанных с Черным Солнцем, замелькали перед внутренним взором. Вот мутировавший Гришин, оскаленный, безумный, бросается на царевну с безумным рыком. Вот Фома наносит удар, и зубы твари разлетаются по парку…
— Ну же, ну! — азартно шептала Дарья, усиливая нажим, — Еще чуть-чуть! Сейчас я до всего докопаюсь!
На какой-то миг Фоме показалось, что он вот-вот сдастся. Что вот сейчас страшная тайна будет вырвана из него с корнем, вывернута наизнанку и передана врагу.
Но в последний момент, на краю безумия и отчаянья, внутри него что-то щелкнуло, переключилось. Чужеродная сила, таившаяся в глубине, рванулась наружу, сметая все преграды. Защитные барьеры, возведенные ментальной магией Дарьи, осыпались, будто замки из песка.
Дикая, первобытная ярость клокотала в груди Фомы вместе с ослепительно-белой болью. И в какой-то миг он понял: сейчас произойдет нечто страшное. Нечто непоправимое.
Лисовский вскинул голову и взглянул прямо в глаза Дарье. Та отшатнулась, вскрикнула — и было от чего. Потому что радужки пленника полыхали теперь расплавленным золотом, а зрачки сузились в вертикальные щели.
— Ах ты… сволочь… — прошипела виконтесса, отдергивая руки. Вадим за ее спиной с треском отрастил из руки костяную косу.
Фома зарычал — яростно, утробно, будто смертельно раненый тигр. Мощным рывком разорвал удерживающие цепи, будто гнилые нитки. Шагнул вперед, разминая затекшие плечи.
— Ну все, — процедил он, скалясь, — Доигрались, твари. Поздравляю. Вы меня разозлили.
В его голосе звенел металл, а воздух вокруг начал дрожать и плавиться, словно от невыносимого жара. Черное Солнце, дремавшее внутри, пробудилось — и теперь жаждало крови.
Он занес руку для удара, на кончиках пальцев заплясало угольно-черное пламя. Дарья завизжала от ужаса…
И тут Фома закатил глаза и под удивленные взгляды… просто рухнул на каменный пол. По всему подземелью разнесся его оглушительный храп… Бывший истребитель заснул крепко, словно младенец.
Nota
