Вернувшись домой, Наталья бросилась к родительскому бару и, подумав, выудила из вереницы бутылок поллитровую Jack Daniels.
Взглянуть на себя со стороны – что может быть проще и сложнее одновременно? Смотреть на свое зеркальное отражение без предварительных психологических установок. Хоть на минутку отречься и от любви к своему лицу, и от застарелых комплексов. Быть объективной.
Наталья сидела перед увеличительным зеркалом – такое было в ванной комнате ее матери. Каждый вечер Наташина мама тратила десять минут на скрупулезное изучение своей физиономии и лихорадочный поиск возможных возрастных изменений. Если ее въедливый взгляд находил хоть одну едва заметную морщинку, хоть один признак начинающегося одрябления, она тут же звонила на мобильный своего косметолога, а потом и пластического хирурга и записывалась на консультацию.
Сама Наталья считала, что ей еще рано думать о возрасте – ее мания пластической хирургии имела причины строго эстетического характера. Изменить форму носа – да. Купить себе новую аппетитную грудь – почему бы и нет? Как говорится, гуляй пока молод. Но вот думать о морщинах, подтяжках, золотых нитях… – ей почему-то казалось, что при должном уходе она сможет не волноваться об этом еще как минимум десять лет. И вот теперь…
– А ведь я постарела, – с удивлением констатировала она, – никогда не обращала внимания. Еще лет пять назад у меня был открытый взгляд. И эта морщинка между бровями – неужели я так часто хмурюсь? Ну, морщинку можно и с помощью ботокса разгладить, а вот глаза… Похоже, настало время задуматься о блефаропластике.
Перед ее глазами как наяву встал образ добродушно улыбающейся Валечки из двенадцатого коттеджа. Восемнадцатилетнее свежее личико, ровное, гладкое, как у мультипликационной Белоснежки. Ни единой веснушки, ни морщинки, ни вмятинки – концентрированная юность, спелая, пряная, бьющая под дых.
«Ничего, мы еще посмотрим, кто кого, – мрачно сдвинув брови (черт! Надо избавляться от этой идиотской привычки, а то и ботокс не поможет), подумала Наташа, – у меня еще не все потеряно. Вот сделаю блефаропластику, и тогда…»
Что случится «тогда», Наташа пока не могла себе представить. Она снова почувствует себя хозяйкой жизни? К ней вернется Дамир? Едва ли – стоит только вспомнить его бегающий взгляд. Он смотрел на нее, не как на женщину, а как на помеху, неожиданно материализовавшуюся на пути. Что тогда? Что изменится?
Неважно, неважно.
От собственных сомнений, особенно связанных с осмысленным улучшением внешности, Наташа всегда отмахивалась легко. В конце концов, одной операцией больше, одной меньше. Она просто не может пережить такое в гордом осознании горя. Ей надо что-то сделать, что-то исправить.
Не-мед-лен-но.
* * *
Пока Наталья вместо привычного самолюбования была мучима острым приступом самобичевания, я решила исполнить дружеский долг и выступить в роли Ксюшиного внештатного психолога, по совместительству жилетки для излияния слез.
Мы не виделись от силы месяца полтора, и я была шокирована, увидев вместо привычной холеной фотомодели новую Ксюшу, располневшую, апатичную, пахнущую немытыми волосами и табачным дымом, зябко кутающуюся в несвежий махровый халат. Мне показалось, что она стала немного выше – но разве несколько сантиметров стоят того, чтобы расплачиваться за них оптимизмом, красотой лица и жизненным тонусом?
Я постаралась не подать виду, что шокирована.
– Можешь не разуваться, – улыбнулась Ксения, приложившись сухими губами к моему виску, – у меня не убрано.
«Не убрано» – это она, пожалуй, чересчур интеллигентно выразилась. Ее квартира была похожа на притон бомжей-наркоманов – на давно не мытом паркете чернели какие-то липкие пятна, везде были разбросаны горы мятой одежды, к журнальному столику прилипли кофейные чашки – десяток, не меньше. В квартире пахло пылью и пепельницей.
– Ты куришь? – удивилась я. Ксюша всегда осуждающе посматривала на мой портсигар и часто говорила о том, что она была бы рада принятию закона, запрещающего курение в общественных местах.
– Надо же когда-то начинать, – ухмыльнулась она, – Алис, не волнуйся, я просто балуюсь.
Я покосилась на поллитровую банку, притулившуюся на подоконнике, – в желтоватой воде плавал целый флот несвежих окурков.
– Ничего себе балуешься, – присвистнула я, – слушай, а ты когда в последний раз отсюда выходила?
Она нахмурилась, припоминая:
– Кажется, в среду. Ездила в клинику, у меня спица в ноге лопнула.
Я поморщилась:
– Как ты это терпишь?
– Об этом мы не будем говорить, – жестко перебила Ксения, – из-за этого я перестала общаться с нашей Наташкой. Придет и давай ныть – ох бедненькая, ох, как же тебе плохо… Чай будешь?
Обстановка явно не располагала к стимуляции аппетита.
– Буду, – вздохнула я, – но не здесь. Собирайся.
– Куда? – удивилась Ксюха.
– На кудыкину гору. Мы едем в ресторан.
– Смеешься? Какой мне сейчас ресторан? На меня налезают только старые спортивные штаны. Все говорю себе: надо сходить в магазин за нормальными брюками. И все никак. Ну не могу я купить брюки пятьдесят второго размера, это унижает мое человеческое достоинство.
– А это не унижает? – я кивнула в сторону банки с окурками. – Ладно, спорить я с тобой не буду. Если налезают только спортивные штаны, значит, едем туда, куда пускают в старых штанах. Ты одевайся, а я вызову такси и позвоню Наташкиной домработнице. Она приедет и все тут разгребет.
– Вот еще, – фыркнула Ксения, но, наткнувшись на мой взгляд, спорить отчего-то не стала и послушно поплелась в ванную.
Появилась она через двадцать минут немного посвежевшая. Профессиональные модели, в отличие от простых смертных женщин, часами воюющих с жидкой подводкой для глаз, умеют собираться быстро. Ксения распустила по плечам волосы, единственный роскошный штрих ее нового образа. Холеные светло-рыжие пряди, свободно рассыпанные по плечам, казались чужеродным элементом – ну разве может эта волшебная шевелюра принадлежать бледной невыспавшейся женщине с лишними килограммами на бедрах и костылями под мышками?
Под окнами просигналило такси.
Ксения не без труда втиснула отекшие ступни в лаковые ботиночки на плоской подошве. Процесс обувания занимал у нее не меньше десяти минут – завязывая шнурки, она кряхтела, как радикулитная старушка. «Скоро буду пробовать каблуки, – со вздохом сказала она, – я ношу каблуки с шестнадцати лет. Представляешь, какими длинными будут мои ноги, после того как все это закончится? Да еще и на каблуках?!»
Почему-то я не могла разделить ее оптимистичного веселья. Смотреть на нее было больно – словно на моих глазах развенчивалась теория самой красоты.
