Я успел подставить ладонь, рукоять впечаталась с чмоканьем, ей как будто нравится вот такое панибратское хлопанье. Тень глухо захохотала. Гендельсон уже не хрипит, слышу надсадный сап, глаза закатываются под веки, лицо из багрового стало синюшным.
– Эй, – закричал я, – что за тварь!
Молот дрожал в ладони, готовый со всей дури снова в стену, еще два-три удара – и разнесет ее на глыбы, там будет огромная дыра, а мне такое на фиг в холодную ночь…
Руки Гендельсона пытались ухватить тень. Пальцы сжимали воздух, руки бессильно падали. Он уронил их в стороны, и больше они не двигались.
Я сделал шаг ближе. Тень, всего лишь тень, ее видно отчетливо на стене. Сквозь нее проступают каменные глыбы, трещины и выступы.
– Сэр Гендельсон, – сказал я. – Это всего лишь тень!.. Она не может вас душить!
Тень захохотала, а лицо Гендельсона уже посинело. Глаза начали закатываться.
– Ее нет! – заорал я. – Закрой глаза!.. Закрой глаза, дурак!..
Он сумел опустить веки, но тень продолжала сжимать его горло. Я заорал:
– Все, Гендельсон, она ушла!.. Лежи, не открывай глаза, приходи в себя. Пощупай горло, ничего ли не сломал…
Его руки дрогнули, приподнялись. На этот раз, с закрытыми глазами, он не пытался ухватить ее за руки, а пугливо пощупал горло. Его пальцы свободно проходили через темные ладони.
Тень взвыла, Гендельсон вздрогнул, сделал усилие, чтобы приподняться. Я сказал, ненавидя себя:
– Главное, свои свинячьи глаза не открывай!.. А там хоть бобиком катайся…
Тень наконец убрала руки. Я вздрогнул, она повернулась ко мне, все еще плоская, видимая только на стене, но теперь я смотрел на нее не в профиль, чувствовал на себе исполненный злобы тяжелый нечеловеческий взгляд.
– Ты, – раздался глухой, но явно женский голос, – ты… чужак… ты осмеливаешься?
– Осмеливаюсь, – подтвердил я.
– Ты осмеливаешься на…
– Ага, – согласился я, не дослушав. – И на это. И даже на то, что скажешь позже. Человек – это звучит… Поняла? Это звучит, дура.
Я шагнул к светильнику и одним махом загасил его. В полной черноте мелькнула паническая мысль: а не свалял ли дурака, ведь теперь это же все – тень…
В темноте послышался дрожащий голос Гендельсона:
– Сэр Ричард, что вы сделали? Что вы сделали? Почему темно…
– Глазки лопнули, – сказал я зло. – От натуги.
– Сэр…
Я перевел дух.
– А на фига снова зажег светильник? Тень бывает только при свете. Чем ночь темней, тем ярче звезды… и все такое. Ладно, досыпайте, благородный сэр. В следующий раз деритесь молча, поняли, сэр?.. Вы мне всю музыку звезд испортили… И драконов бы я наловил, может быть, с десяток.
Я чувствовал на спине его недоумевающий взгляд. Надо бы лечь спать, но я вышел в коридор настолько злой, что даже треснулся лбом о низкую балку и не обратил внимания. В голове звон, перед глазами завертелись спиральные галактики и рассыпались на сотни сверхновых.
Дурак. Дурак!.. Дурак. Вот оно, решение, само лезло в руки. Это так просто.
Сердце не стучало, а тяжело бухало изнутри по ребрам. Жар распирал череп, я бесцельно постоял в коридоре, снизу пьяные крики, тянет жирной едой и вином, самое бы время напиться, забыться и все такое, но я не наркоманю даже в таком, у меня всегда ясный и трезвый разум, который говорит, что я никогда не жил ясным и трезвым разумом, вообще не жил разумом, а только спинным мозгом, гениталиями, какими-то смутными и неопределенными чувствами… Вот сейчас живу тем, что называют сердцем, хотя сам же знаю, что сердце – это такая мышца, что перекачивает кровь, гоняя ее по малому и большим кругам, как коней на ипподроме, снабжает организм кислородом…
Мимо меня проплывали стены, лица. Я на миг опомнился внизу в зале, когда пил среди веселых и беспечных, им завтра с караваном через опасный лес, потом через перевал, и неизвестно, пройдут ли они, или же по ним пройдут, потому надо пить и веселиться, пока живы…
Как вырванное из мглы воспоминание, когда увидел, как женщина вошла в свою комнатку, сбросила платок, и полумрак исчез, помещение вспыхнуло теплым золотистым светом. Затаив дыхание, я наблюдал, как она повела плечами, платье соскользнуло на пол, а она, оставшись нагой, принялась расчесывать волосы. Свет от них становился все сильнее, вскоре они целиком исчезли в огне, а она, наклонив голову, все водила невидимым мне гребешком, по волосам проходила новая волна света, и в комнате становилось все светлее и светлее.
Я вжался в угол, свет уже слепил привыкшие к темноте глаза. Волосы слегка потрескивали, я отчетливо видел ее грудь, мягкий живот с выступающими валиками, красивые упругие бедра. Спина не то чтобы тонула в полутьме, от стен шел отраженный свет, но спина казалась темно-багровой, почти черной, как и вздернутые ягодицы, икры и голени.
Вообще она вся выглядела ожившей статуей из золота, на которую падает такой же золотой свет от костра. Я наконец сообразил, что подсматриваю, а это гнусненько, сколько бы нас ни приучали, что хоть подсматривать в замочную скважину неприлично, зато интересно, а значит – можно.
В конце концов потащился обратно, уже понимая, что если сегодня хорошо, то завтра с утра почему-то будет трещать голова. Меня кто-то догнал, сунул в руки кувшин с недопитым вином. Ах да, это ж я угощал всех, такая у меня широкая натура. Нетрудно быть широким, когда золотишко достается на халяву. Только и того, что пройтись по дороге с амулетом в руке…
И все-таки я ухитрился не то промахнуться дверью, не то меня самого с хохотом гуляки подтолкнули к чужой, но я ввалился в комнату, очень похожую на ту, где остался Гендельсон. Гендельсона здесь нет, но не пойдет же он глушить себя вином, как глушу я, значит, это не та комната…
Маленькая хрупкая женщина стояла у окна ко мне спиной. На стук двери испуганно обернулась. Она была мертвецки синяя, от кончиков длинных ушей до пальцев ног, только волосы оставались снежно-белые, похожие на иней, но странным образом эта синюшность в такую душную ночь подействовала как глоток свежего воздуха.
Я остановился, за спиной захлопнулась дверь. Женщина начала открывать рот, не то для пронзительного вопля, не то хотела позвать стражу, неужели путешествует одна, я торопливо вскинул руки.
– Погодите, леди!.. Я всего лишь спьяну промахнулся дверью. А меня не поправили… Я сейчас ухожу.
Она остановилась, уже набрав воздуха под самую завязку, крик был бы еще тот, выглядит в такой позе набратости воздуха жутко эротично, но для меня сейчас все так выглядит, уже опыт есть, сейчас я как раз самый что ни на есть свободный человек и могу трахать все, что движется, без позорящих свободного человека религиозных или расовых ограничений, различий, пола, возраста, оседлости, имущественного ценза или принадлежности к иному биологическому виду или даже классу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
