Выслушав объяснения старика, Тётаро сказал:
— Я знаю, где это, — и сестры пошли следом за ним. Когда дети добрели до Западной управы, ворота оказались на запоре. Отыскав сторожевое окошко, Ити подала голос. Окошко открылось, и привратник — мужчина лет сорока — вопросил:
— Что за шум?
Ити вежливо поклонилась:
— Мы принесли прошение господину правителю. Привратник, кажется, не вполне ее понял; Ити объяснила еще раз, и, уразумев наконец суть, тот ответил:
— Господин правитель не принимает детей, пусть приходят родители.
— Нашего отца завтра должны казнить, мы пришли просить за него.
— Завтра казнить? Значит, ты — дочь Кацурая Таробэ?
— Да,— ответила Ити.
После некоторого раздумья привратник произнес:
— Ничего себе, теперь даже младенцы потеряли страх перед властями. Правитель не станет разговаривать с вами, идите домой,— и он закрыл окошко. Мацу оробела.
— Сестрица, он такой сердитый, пойдем домой.
— Ничего, пусть сердится, мы все равно не уйдем. Делай все, как я.— Ити села у ворот на землю, Мацу и Тётаро примостились рядом.
Дети ждали довольно долго. Наконец заскрипел засов и привратник открыл ворота.
Ити ступила во двор, Мацу и Тётаро последовали за ней. Держалась она настолько спокойно, что привратник не сразу сообразил, как ему следует поступить. Он опомнился, лишь когда они подходили к зданию управы:
— Эй, эй!
Ити остановилась.
— Вы куда? Вам же сказано идти домой.
— Нам надо подать прошение.
— Ишь какая упрямая. Сказано “нельзя”, ступайте назад.
Дети повернулись было к воротам, но в этот момент на пороге управы появилась группа стражников.
— Что здесь происходит? — спросили они, обступая детей. Ити, казалось, только того и ждала; она опустилась на колени, достала из-за пазухи прошение и протянула стоявшему рядом стражнику. Мацу и Тётаро тоже опустились на колени, поклонились. Стражник смотрел на них с недоумением.
— Это прошение, — произнесла Ити. Привратник пояснил:
— Дети Кацурая Таробэ, выставленного на позорище в устье реки Кидзу, просят за своего отца. Стражник взглянул на подчиненных:
— Что же, придется посмотреть. — Ему никто не возразил. Он взял прошение Ити и скрылся за дверями.
Западный правитель Саса служил в Осаке недавно — менее года. По всем делам он советовался с Инагаки, решения подлежали дальнейшему контролю со стороны главного коменданта замка-крепости13. Что касается дела Кацурая Таробэ, то Саса смотрел на него как на тяжкое бремя, доставшееся ему в наследство от предшественника. Казалось бы, приговор вынесен, вопрос закрыт, а сегодня утром ночная стража вдруг доложила о прошении за Таробэ. Казалось, все идет как по маслу, и вот — неожиданное осложнение.
— Кто приходил? — спросил Саса.
— Две дочери и сын Таробэ. Старшая дочь заявила, что они принесли прошение. Я принял его, не угодно ли господину взглянуть?
— Официальные бумаги должны поступать в установленном порядке, их полагается опускать в специальный ящик. Видимо, им никто этого не объяснил. Но раз уж прошение здесь, дайте посмотрю.
Бумага озадачила Сасу.
— Ити — старшая дочь? Сколько же ей лет? — осведомился он.
— Я не проверял, но на вид лет четырнадцать-пятнадцать.
— Да? — Саса снова перечитал написанное. Почерк нетвердый, но в логике не откажешь. Выразить столь много в немногих словах сумеет даже не всякий взрослый. Шевельнулось подозрение, что прошение продиктовано кем-то из старших. Размышляя дальше, он предположил, что кто-то намеренно вводит власти в заблуждение, и решил непременно докопаться до истины. Таробэ выставлен на позорище до завтрашнего вечера, таким образом, еще есть время. Надо посоветоваться с Восточным правителем и заручиться согласием вышестоящего лица. Если замышляется какая-то интрига, необходимо раскрыть ее прежде, чем приговор будет приведен в исполнение. А для начала детей следует отправить домой, — решил Саса.
Стражнику было приказано прошение вернуть подателям для передачи его в установленном порядке старейшинам города. Узнав, что дети не повинуются приказу и отказываются уходить, Саса посоветовал соблазнить их сладостями.
— Если не поможет, выпроводить их силой, — распорядился он.
Не успел стражник удалиться, как пожаловал управляющий замком Ота Биттю-но ками Сукэхару по какому-то частному делу. После того, как с делом Оты было покончено, Саса поделился с ним свалившейся на него заботой и спросил совета, как лучше поступить. Ота тоже считал, что стоит посвятить в суть дела Восточного правителя, а после обеда призвать детей Кацурая Таробэ и в присутствии старейшин города учинить дознание. Подозрения Сасы, сказал он, не лишены резона, подвох не исключен, поэтому он советует проводить разбирательство в судебном зале, а для острастки детей выложить на видном месте всевозможные орудия пыток, на случай, если они вздумают лгать.
К концу разговора вернулся стражник и замер в дверях, ожидая дальнейших приказаний.
— Дети ушли? — спросил Саса.
— Согласно вашему распоряжению, мы пытались соблазнить их конфетами, девчонка по имени Ити осталась непреклонной. Пришлось выставить их вон вместе с прошением. Младшая заплакала, Ити же не проронила ни звука.
— Как видно, с характером, — заметил Ота, обращаясь к Сасе.
Двадцать четвертого дня одиннадцатого месяца в час Овна судебный зал в Западной управе являл собой внушительное зрелище. Присутствовали оба градоправителя: в скрытой от публики части зала устроили отдельное место для коменданта, который выразил намерение тайно наблюдать за ходом разбирательства. В центре зала восседал чиновник, которому предстояло вести дознание, и с ним рядом — писарь. На тщательно охраняемой подставке были разложены орудия пыток. Пятеро городских старейшин пришли вместе с женой Таробэ и их пятерыми детьми.
Первой вызвали жену Таробэ. Имя и возраст она назвала, в ответ же на другие вопросы твердила только одно: “Ничего не знаю, извините, пожалуйста”. После нее допрашивали Ити. Худенькая девочка выглядела моложе своих шестнадцати лет. Без всякой робости она подробно рассказала все по порядку: как услышала вчера от бабушки новость, как ночью ей пришла мысль о прошении, как посвятила она в свой замысел младшую сестру Мацу. Как потом писала прошение, как проснулся Тётаро и захотел идти с ними, как они пришли в управу и привратник их не пустил, как наконец удалось вручить прошение стражнику и как их все-таки заставили вернуться домой.
— Выходит, ты ни с кем, кроме Мацу, не советовалась? — спросил чиновник.
— Я ничего никому не говорила, даже Тётаро знал только, что мы идем просить за отца. Уже после возвращения из управы мы пошли к старейшинам с просьбой заступиться за отца, сказав о своей готовности пожертвовать собственной жизнью. Тётаро выразил желание умереть вместе с нами, просил написать прошение от его имени, которое мы и принесли.
Тут Тётаро вытащил бумагу из-за пазухи и подал ее чиновнику.
По знаку чиновника стражник принял прошение и передал ему. Тётаро заявлял, что готов умереть за отца вместе с сестрами и братом. Чиновник сличил бумагу Тётаро с прошением Ити: они были написаны одним почерком.
Затем была вызвана Мацу. Но она не двинулась с места, пока Ити не толкнула ее в бок:
— Тебя вызывают.
Мацу несмело подняла глаза на чиновника.
— Ты готова умереть вместе со старшей сестрой? — спросил тот.
Мацу кивнула:
— Да.
Затем настала очередь Тётаро.
— Здесь написано, что ты хочешь умереть вместе с братом и сестрами. Это правда?
Тётаро решительно ответил:
— Да, — и очень серьезно добавил: — Мне незачем жить, если все умрут.
Едва услышав свое имя. Току приблизилась к чиновнику — в ее широко раскрытых глазах застыл ужас.
— Ты тоже готова на смерть?
Току молчала, глаза наполнились слезами, губы побелели.
— Хацугоро!
Младшенький Хацугоро, которому едва исполнилось шесть лет, робко переминался с ноги на ногу.
— А ты как, тоже хочешь умереть?
Малыш замотал головой. Все присутствовавшие невольно улыбнулись.
В этот момент в зал вошел Саса и, обращаясь к Ити, спросил:
— Ты по своей воле написала прошение? Может быть, ты в чем-то сомневаешься? Если тебя кто-то подучил, если ты действовала по чьей-то подсказке, лучше признайся нам. За малейшую ложь тебя подвергнут пыткам. Видишь, вон там приготовлены всевозможные инструменты.
Ити бросила взгляд гуда, где были разложены орудия пыток, и без колебаний ответила:
— Я сказала правду. — Взгляд ее был тверд, речь спокойна.
— В таком случае ответь мне еще на один вопрос. Если ваша просьба будет уважена, это значит, что вы расстанетесь с жизнью немедленно и даже не успеете повидать отца. Согласна ли ты на это?
