Крысюк пригляделся в ободранному – давненько не виделись, Чернов. Месяц чи больше? Это ж где ты венгерку отхватил?
Паша недобро глянул на старого знакомца. Крысюк не изменился с прошлой встречи – такой же жилистый, и вечная щербатая ухмылка на костистой роже. И даже приоделся – куртка кожаная, лаковая, черная. И вряд ли он купил эту куртку в модном магазине.
– Чего надо, Пацюк?
– Крысюк, – махновец уже устал поправлять атамана, – а надо мне до своих. Я малого научил, так что без пулеметчика не останешься. Мне от новостей про Деникина, Крысюк сглотнул, облизнулся и гораздо тише, на выдохе, докончил, – страшно дуже.
Паша новостей про Деникина не слышал, ему вполне хватало комнезамов и большевиков. Большевиков проклятущий Шульга–младший изничтожал жестоким образом, ему бы куда больше пошли клички «Лютый» или «Страшный», но гуртовой поддался воспоминаниям, припомнил родную хату и ужа за печкой, умнейшую тварь, которая даже гадила только во дворе. Вот и пристало к тощему волыняку ласковое «Вужик».
Голодный сунул левую руку под стол. Плохо. Он ест правой, а стреляет с левой, как–то у него так с детства получилось.
– Раз до своих надо, так иди, хоть и гарный ты пулеметчик.
– В спину выстрелишь, як Тарасенку? – Крысюк стоял, опустив голову.
Паше стало очень неуютно. Он не знал, за что застрелили этого Тарасенко, да и кто это был, тоже понятия не имел, но ситуация была неприятная и непонятная. Если выстрелить в Голодного сейчас, то Крысюк сможет уйти, но вокруг – именно что дружки Голодного, вся банда, все два десятка и прикормленная кем–то собака с хвостом бубликом.
Голодный выудил из кармана нечто, похожее на засопливленный носовой платок из белого полотна.
– Не в спину, в грудь я ему стрелял. Он чекистом был, чуть нас всех на луну не отправил. Ты ж грамотный, от и почитай, шо тут написано, – атаман подвинул в сторону полумисок с капустой и расстелил кусок полотна.
Паша вчитался в блекло–серые строчки на тряпочке. Ох ты черт! Действительно чекистское удостоверение, даже с печатью и подписью неразборчивой. Крысюк тихо матюкнулся.
– Это ж повезло, что на их засаду Макогон выскочил, иначе мы б все там и легли.
Голодный плеснул себе самогонки в кружку, медленно выпил.
– Та вы себе идите, еще може и на поезд успеете. Но я б до вашего ведьмака и близко бы не подошел. Его ж свинец не берет, пули облетают.
Крысюк только фыркнул. Про Голодного тоже много всякой брехни ходит, так он же не перекидается в волка куцохвостого с пятницы на субботу.
Едет поезд, вагоны старые, стекла давно вышибли, обивка с лавок к растакой маме срезана, на полу лузга лежит да тараканы с мышами воюют. А народу в поезде – втрое больше, чем до первой войны с германцем было – кто в тамбур втиснулся, с узлом своим в три обхвата, а кто и на крыше вагонной развалился, ноги свесил, обзор загораживает. На крыше хорошо, кури, сколько хочешь, воздух опять же, посвежее будет. Спекулянтам хорошо – от красных ушли, в поезд пролезли, от грабителей откупились. И пассажирам хорошо – живые, да у их благородий жратва не по карточкам, да культурное общение, да в театре «Купеческую дочку» ставят, а не эту футуристически–революционную гадость.
Только чем ближе поезд к фронту белогвардейскому, тем Крысюк мрачнее. Да и у прогрессора оптимизма поубавилось, после висельника на станции, с табличкой «махновский бандит» на шее. Пора бы уже и расставаться с почти уютным купе, а то еще будут добровольцы документы проверять или мобилизуют, чего доброго. А после всех нынешних безобразий Паша к золотым погонам как–то не стремился.
Крысюк попросту пролез в тамбур и выскочил за станцией, вернее, грохнулся под откос. И ладно б сам, а то еще и не дал человеку огурец доесть, за рукав с собой сдернул.
План был такой – тихонько, по балкам, по ярам, не попадаясь на глаза
разным там личностям – добраться под драное–латанное черное знамя. Только вот из оружия – два нагана, и еще бритва опасная тупая. И из транспорта – только одиннадцатый номер, то есть ноги собственные, а сапоги–то каши просят, чуть не плачут. А продовольствия – только кусок огурца, шкурочка сала, и четвертушка паляницы. У прогрессора чесался язык задать Крысюку один простой вопрос. Но махновец шел куда–то вперед, будто трактор на поле, и шел быстро.
Уже и стемнело, уже и комары пищат, на потные шеи с удовольствием садятся, а не видно никакого жилья, и дымом если и тянет, так только от самокрутки, а едой ниоткуда не пахнет, а от шкурочки сала только воспоминание осталось, нежное и сладостное, как первая любовь.
Да не слышно свиста лихого, не фыркают кони гривастые, и темно ночью в степи. Попрятались повстанцы по хатам или в раю золотые галушки едят? И дождь себе пошел, недаром весь день парило. Переночевать бы под крышей, да в селе белые стоят, возле хаты – вишня, на вишне – висельник зубы скалит, дождь с него кровь смыл, у сарая еще двое лежат, не пожалела контра на них патронов. Хлопцы, чьи вы будете? Нет от мертвецов ответа. И упырем из страшной сказки скребется Крысюк в чье–то окно.
Еле тлеет каганец, почти не слышно разговора, да и на отшибе хата, редко в ней гости бывают. И впрямь дело плохо – разбит повстанческий отряд, кого в плен взяли, те уже под дождем лежат, а других волки с собаками доедают. Ни пулемета, ни тачанки, ни товарищей. На вишне – Матвеев, не пригодился ему французский учебник, возле сарая– Бондаренко и Ярошенко стынут. За околицей – еще трое, полуобглоданные. Молчит Крысюк, то ли ждет чего–то, то ли его попросту в теплой хате разморило, спит себе сидя. А прогрессору страх к горлу подкатывает, как же так – почти сотня в том отряде была! И жену жалко, хоть и не удалась у Паши семейная жизнь.
И снова вылезать под яростный летний дождь прогрессору очень не хотелось, но в степи все–таки безопаснее, по селу патрули ходят, а отбиваться – ни патронов нет, ни сил. Крысюк уверенно лез по каким–то ярам и балкам, иногда поскальзываясь и тихо матюкая погоду.
Из темноты вдруг прозвучало:
– Пугу–пугу?
– Козак з Лугу, – неожиданно ответил Крысюк.
Прогрессор только плечами пожал. Но ответ был правильным, за зарослями была Гайдамацкая Балка, убежище всех местных партизан, или разбойников, или просто лихих людей, независимо от эпохи на дворе. И сейчас тут мерз и мок потрепанный–пострелянный отряд Шульги. Василенко шморгнул и без того сопливым носом, опять затаился в кустах, прикрыв полой куртки винтовку. Остальные повстанцы сбились в кучу и втихаря грелись самогоном. Ну не горят спички по такой погоде, а связной хоть и есть, но рискованно слишком часто его использовать – во–первых, контра может заметить, а, во–вторых, ни одна мать ребенка в такую погоду из дома не выпустит.
Но для новоприбывших нашелся кусок колбасы и добрый глоток самогона, каждому. Потери были не большими по количеству, но ощутимыми по качеству – ни Татарчука, ни Шульги, може, он ще вычухается, ни пушки, к пулемету – аж одна лента, ни Лизаветы– сей скорбный факт испохабил Кайданову все мечты, ни даже Наводнюка – партизаньте теперь на пустой желудок. Да и Крысючки было не видно. А нервный муж, вместо того, чтобы расспрашивать, куда ж делась его благоверная, немедленно полез к пулемету. А то знаем мы этих очкариков–студентов, они даже мясорубку скрутят.
Дождь постепенно стихал, да и положение на фронте не казалось таким уж страшным. Тех, шестерых – шкода, и даже Павлюка шкода. Думал Павлюк штаб подорвать золотопогонникам – а нарвались на подкрепление. И хорошо еще, что пленники не сдали остальных. Из кустов, с другой стороны лагеря вылез Деркач, мокрый и злой. Еще бы, по такой погоде парусиновые туфли – не самая подходящая обувь. И не зря мокнут повстанцы: кому – Бердянск гарнизоном держать, атаки отбивать, фонари контрой украшать, а кому – не давать, чтоб те атаки успешными были, саботажем заниматься, обозы перехватывать, пропаганду вести.
Глава одиннадцатая
…А лента набої поспішно подає…
народна пісня
Жарко в степи, ох и жарко, да не солнце с неба печет, не засуха траву выжгла, и не гром летний грохочет. Зреют по селам на сливах да яблонях плоды диковинные, только воронам на поживу. Плач великий по хатам стоит. Кони оседланные к тынам привязаны. Тяжко. Страшно. Пшеница выше человеческого роста поднялась, на крови вымахала. Ветер только ее колышет, а не жнец с серпом да косой.
Хоть и прибавилось людей у Кайданова, да толку от них маловато. Молодичка, с возом, коровой, да тремя детьми малыми. А если Василенко не перестанет к ней шастать по ночам, то детей у молодой вдовы будет четверо или пятеро. А если б те дети по ночам не пищали, совсем бы хорошо было. А головой об колесо – якось не по людски выходит, разве ж те малые виноваты, что малые еще?
