— «Очень хорошо!» сказал я: — «я прошу милости записать, что он идет на вершину Пандинскую». Межевщик хотя бы и не имел права сего сделать, но тотчас велел записать.
— «Прикажите ему подписаться», говорю я далее. Рыбин тотчас и подписался, не предвидя нимало, что у меня на уме тогда было. Но не успел он подписаться, как, обратясь к межевщику, я сказал:
— «Ну, дозвольте ж теперь и мне словца два вымолвить!»
— Очень хорошо, сказал межевщик.
Тогда, обратясь ко всем своим товарищам и поверенным, закричал я: «Господа! Пожалуйте поприступите!»
Все наши уже знали, что будет и ждали того, как неведомо чего, улыбаясь друг с другом, видя мои ухватки, и в один миг сделали вокруг межевщика и всех нас превеликой круг. Тогда вытащил я из кармана свою епистолию и, сказав подьячему: «Изволь–ка, батюшка, в журнал свой записывать все, что я ни буду тебе сказывать», начал из ней внятно, громко и не спеша, а слово за словом, читать или так хлестать, что в один миг межевщик с лица сступись, подьячий взбесился, а Рыбин помертвел почти. Да инако и нельзя было, потому что всякое слово было тут молотком прибито и притом всего меньше было ими ожидаемо, ибо им и в мысль того не приходило, что я стану сам утверждать их дачу, о котором по сие время ничего еще не говорил, а хотя и слышали, что мы хотим назвать степь государевою, но думали, что мы назовем попросту и без затей, и потому надеялись без всякого труда победить нас своею окружною и отказами. Но сие было у меня давно смечено, и дело расположено совсем инако и так, как им и в голову не приходило, скрыто же под такою непроницаемою завесою, что они не могли ни малейшего проникнуть и что у меня на уме догадаться, и прежде не узнавали, покуда уже было в полевую записку вписано.
Могу сказать, что сия уловка и проворство мне всего более и помогло. Всходствие чего и при тогдашнем случае я всего далее был от того удален, чтоб опровергать их дачу и говорить, чтоб у них тут дачи не было, но сам утверждал, что им дача дана и отказы были; но утверждение мое так расположил, что оное в состоянии было опровергнуть всю дачу.
А именно я на первом сем пункте сказал, что земля эта действительно та, которая Пашкову отведена, но что отвод сей был незаконной и несправедливой; что дача произведена ему в запрещенное время и в такой год, когда никому государственных земель в дачу производить было не велено; что Пашков был тогда сам губернатором; что отведена земля сия ему его подкомандующим, и отведено ее вдесятеро больше, нежели сколько ему дано и следовало, и так, как ему, Пашкову, хотелось. Одним словом, что учинена была при том явная несправедливость в предосуждение казенного интереса.
Далее, что поверенной Рыбин ведет теперь не туда, но этой земли великое еще множество упускает неведомо для чего и наваливает на нас, а мы ею никогда не владели и не владеем, а пользуется ею Бог знает кто; что приезжают на нее из дальних мест разные люди и косят траву, где ни попало, и в один год здесь, а в другой инде. Что г. Пашков этою землею до издания высочайшего о размежевании земель манифеста не владел, а после манифеста насильственным образом себе много присвоил; а ныне упуская множество оной земли, конечно хочет прихватить вместо ее казенную, которая находится впереди и нами завлажена и о покупке которой мы желания свои предявили, а некоторые из нас и купили из казны, да и прочие купить желают; и что мы, опасаясь того, о сем объявляем, а после покажем, где он и покуда до манифеста владел и сколько захватил после издания оного в противность самого манифеста и не уважая высочайшего повеления, и так далее.
Как все сие было ими не предвидимо, то каждое слово приводило межевщика и Рыбина в нестроение и замешательство. Они так смялись, что не знали, что делать. Рыбин то мертвел, то синел и стоял повеся голову, а межевщик сколько ни барабошил и сколько ни усиливался не принимать моего спора, но нечего было ему делать — не на такие зубы напал!
Истинно, раз с десять он останавливался и не хотел более писать, говоря, что это не следует писать, что это дело судное, и прочее. Но я на каждое его одно слово три своих, и представлю ему такие резоны, что ему нельзя было не принять. А паче всего убеждал я его тем, что мы спор и все сие объявляем для сохранения казенного интереса и как верноподданные, и что ему, как казенному чиновнику, самому есть долг о том пещися, и что по самому сему как можно ему объявления нашего не принимать.
Сим и подобным сему образом убаивал я его, а когда слишком он уже забарабошивал, то я и сам на него ополчался иногда с самыми угрозами, а когда, ровно как на смех поднимая, восклицал: «Как это возможно, чтоб вы у меня сего спора не приняли! разве вы иностранец какой и не такой же подданный государю, как мы, и наших законов не знаете?» А сим образом, употребляя когда лисий хвост, когда волчий рот, и преодолевал я все его нехотение.
Наконец, вздумали было они с Рыбиным сказать, для чего все это один только я говорю, а прочие все молчат и ничего не говорят. — «А разве это вам надобно, чтоб они говорили?» сказал я и тотчас всем нашим закричал, чтоб они говорили. Не успел я сего вымолвить, как все в один миг приударили в голоса, все завопили закричали, что они все то же самое говорят и утверждают и согласием своим все и каждое мое слово подтверждают. Нечего было тогда межевщику делать. Взбесился он и сердился и не понимал, как это так у нас согласно, и что я ни скажу, так все за то умереть готовы и не только свои, но и посторонние в голоса и то же подтверждали и кричали только, чтоб господин межевщик изволил приказать писать все, что я ни буду говорить.
— «Боже мой! закричал он: — что это за диковинка? можно ль было сие думать и сего ожидать? Да долго ли, скажите пожалуйте, этого будет? это целая библия!»
— Как быть! отвечал я: — библия ли не библия, да надобна.
Что касается до пьяницы подьячего, так этот своим мурчаньем и ворчаньем мне, как горькая редька, надоел. Однако я сносил уже сие с терпением и давал ему волю мурчать, а только бы писал.
Рыбин же, стоя и головою только покачивая, говорил: «ой, ой, ой, ой, ой, ой!» Но я себе на уме: что ты ни думай, но твое до тебя доходит, а мы делаем, что надобно. Да и подлинно он в такое замешательство и нестроение приведен был, что на все мои объявления и слова не мог найтить, ни одного слова, но приступал только к землемеру с просьбою, чтобы он от меня ничего не принимал; но я его так загонял, что он на него опрокидывался, говоря, что ему того не принять никак не можно.
Но как бы то ни было, однако, дело по желанию моему кончилось и записано было в полевой журнал все, что душе моей было угодно, хотя, правду сказать, я сам уже устал сказывая, что писать. Но за то и узел был завязан такой, что господин Пашков не в силах был развязать оной. А на г. Рыбина надета была такая уздечка, что он с того времени принужден был плясать по моей дудке и прыгать, как я велю и прикажу.
