В наше время, когда причудливо тусуется колода крапленых литкарт, проводятся успешные атаки клонов против верных солдат Урфина Джюса и водружаются колоссы на века из папье-маше, Цветков относится к редкому виду литераторов уже потому, что - настоящий.
"Своя своих не познаша…"
Зачем пишутся литературные биографии
Об авторе | Светлана Шишкова-Шипунова - журналист, писатель, автор нескольких книг прозы. В последнее время выступает также в качестве литературного критика. В “Знамени” печатались ее “Маленькие семейные истории” (N 6, 2001) и “Курортные рассказы” (N 7, 2002), а также критические статьи: “Гора, уменьшенная до размеров мыши” - о романе О. Славниковой “2017” (N 12, 2006), “Философия негативизма” - о романе В. Кантора “Учебник рисования” (N4, 2007), “Код Даниэля Штайна, или Добрый человек из Хайфы” (N 9, 2007), “Возвращение батюшек” (N 2, 2008).
Писательские биографии становятся у нас популярным жанром.
Когда в 2006 году только что учрежденная литературная премия “Большая книга” была присуждена Дмитрию Быкову за биографию Бориса Пастернака, выпущенную в серии ЖЗЛ, этому, кажется, никто особо не удивился. Через год ситуация повторилась, с той разницей, что Алексею Варламову за биографию Алексея Толстого, вышедшую в той же серии, присудили на конкурсе “Большая книга” не первую, а вторую премию.
На этот раз было чему удивиться. Само совпадение воспринималось как тенденция, правда, не очень понятная. Несколько неожиданным оказался и выбор “замечательного человека”, чья жизнь стала предметом описания. Пастернак и Толстой - антиподы во всем, и в жизни, и в творчестве. В их “соседстве” можно было заподозрить своеобразную политкорректность со стороны устроителей премии, желающих объять оба “крыла” отечественной литературы.
Но ведь главное - как написана книга, не так ли?
Отмечу методологическое несходство двух писательских биографий, воссозданных двумя современными литераторами. Если Быков предлагает свой собственный, максимально личностный взгляд на Пастернака, то Варламов, напротив, намеренно устраняется от личных суждений и оценок, строя текст, главным образом, на цитатах. (Их так много, что редкие авторские вступления принимаешь за очередную цитату и ищешь, где открылись кавычки). Отдавая должное достоинствам быковского текста, скажу, что метод Варламова хорош по-своему: воспоминания и оценки современников Толстого, их живые голоса интересны и ценны сами по себе. Однако вопрос об отношении биографа к герою, как бы ни хотелось ему этого избежать, все равно возникает, хотя бы после того, как книга прочитана. Но об этом позже.
Алексею Варламову потребовалось, я думаю, определенное мужество, чтобы взяться за биографию самого одиозного из советских классиков, чья репутация “предателя своего сословия”, “отступника” и “приспособленца” в наше время - время триумфального возвращения русской литературы из эмиграции - почти затмила его былую литературную славу. Но сам факт обращения к автору “Хождения по мукам” показателен и может означать, что время непримиримого разделения русских писателей на красных и белых (с предпочтением сначала одних, потом других) постепенно проходит, а читателям XXI века будут, вероятно, равно интересны и те, и другие.
Версия Варламова выстроена традиционно, по хронологии, сочетает жизнеописание героя с разбором созданных им произведений. При этом она вобрала в себя все ранее известные биографии “красного графа”, включая автобиографию 1943 года и бунинское эссе-некролог, которые несли в себе черты двух враждующих идеологий. От этой версии читатель вправе ждать окончательной полноты и объективности. Но уже в начале книги Варламов честно предупреждает, что не претендует на архивные открытия, а лишь пытается “расставить свои акценты” в таком “неправдоподобном сюжете”, каким является биография Алексея Толстого.
Вот об этих акцентах и поговорим.
Граф или не граф?
Как известно, этот вопрос попортил Алексею Толстому немало крови. Варламов призвал все доводы в пользу графского происхождения своего героя. Но в одном очень деликатном пункте “дрогнул”.
Ссылаясь на письмо матери писателя Александры Леонтьевны Толстой (Тургеневой) к ее возлюбленному Алексею Аполлоновичу Бострому, Варламов пишет: “Она была почти уверена в отцовстве графа”. Это предательское “почти” портит все дело, заставляя читателя опять-таки сомневаться (как сомневались многие современники Толстого). Хотя, если прочесть упомянутое письмо внимательно, сомнений быть не должно. Написано оно 20 апреля 1882 года, спустя две недели после того, как законный муж Александры Леонтьевны, граф Николай Александрович Толстой, по ее же собственному признанию, насильно восстановил с ней супружеские отношения. Если всего через две недели после случившегося женщина пишет: “Я почти уверена, что беременна от него”, то мне, например, понятно: слово “почти” относится к слову “беременна” (“почти уверена, что беременна”, потому что две недели - не срок для такой уверенности), а вовсе не к словам “от него”. В этом-то она не могла сомневаться, находясь фактически под домашним арестом.
Мелочь? Отнюдь. Письмо Александры Леонтьевны - единственное, что называется, из первых рук свидетельство в пользу того, что Толстой - это Толстой, а не Бостром (самой-то ей хотелось как раз обратного, и рада была бы она обнадежить любимого, но два месяца, проведенные в доме законного мужа, не оставляли ей такой возможности).
И если уж расставлять окончательные акценты в биографии писателя, то стоило ли повторять старые сомнения и давать повод для новых?
Потратив немало страниц на доказательство законности графского титула Толстого, Варламов вслед за тем приходит к парадоксальному выводу, что он “не был графом по сути, а только играл в графа”. Под этим разумеется, что в силу семейных обстоятельств Толстой не получил подобающего графу воспитания, не впитал с детства родовых черт аристократии и при всей своей внешней породистости и осанистости часто вел себя не “по-графски”, слыл грубияном, но всегда и везде козырял своим титулом, спекулировал им.
Играет в эту игру и сам Варламов. Слово “граф” горохом рассыпано на страницах книги - “граф, граф, граф…”. Везде, даже там, где оно уже перестает быть уместным (“в Великую Отечественную стеснять себя графу не пришлось”), Варламов использует это слово как самодостаточную характеристику героя, иногда, для разнообразия, добавляя пару определений из лексикона советской пропаганды: “рабоче-крестьянский граф”, “красный граф”… Что говорить, слово вкусное. А для автора - просто “золотой ключик”, с помощью которого вскрывается абсурдность многих ситуаций (вроде апокрифической - “Его сиятельство граф уехали в обком”).
По мнению Варламова, своим успехом в литературе Толстой обязан именно фамилии и титулу. “Вот если бы Бостром усыновил его, то автором романа “Петр Первый” был бы не Алексей Николаевич Толстой, а Алексей Алексеевич Бостром. А еще неизвестно, стал бы человек с такой фамилией таким писателем”. И далее: не попади он в Париж в начале 1900-х, “не вышло бы из него ни писателя, ни поэта, как не вышло бы, не стань он графом”.
Почему не стал бы? Почему не вышло бы? В конце концов, дело ведь не в фамилии. (“С такой фамилией можно и лучше”, - заметила в свое время Н. Крандиевская, прочитав первый сборник Толстого). Дело - в таланте. У Толстого талант был. “Абсолютный”, - считал Бунин. “Талантище” - писал Горький. “Удивительно талантливый и интересный писатель” - говорила Ахматова.
Может ли талант зависеть от того, какую фамилию носит его обладатель?
Рискну предположить, что в литературе этот писатель остался бы с любой фамилией - Толстой или Бостром, или даже Тургенев (по матери). Это как в известном анекдоте: “Бороду я сбрею, а умище (в нашем случае - “талантище”) куда девать?”.
Но в России мало иметь талант, надо еще суметь выжить. И в этом смысле с другой фамилией он мог и пропасть. Потому что писателя Бострома Сталин посадил бы не моргнув глазом. Писателя Толстого, как известно, не тронул. Почему? Внятных объяснений в книге нет. Что, если Сталин был в каком-то смысле загипнотизирован этой фамилией? Что, если на Толстого у него просто рука не поднялась? К тому же иметь “своего графа” среди советских писателей - сплошь выходцев из народа - это должно было ему льстить. Возможно, именно фамилия вкупе с графским титулом и были, как это ни странно, главным оберегом Толстого в Советской России.
Но в литературе он остался благодаря двум другим своим качествам - таланту и редкой работоспособности.
Гений или злодей?
Писателя Алексея Толстого признавали все. Человека по имени Алексей Толстой (“Алихан”, “Алешка”) все так же дружно ругали. Одни за то, что “продался большевикам”, другие за то, что “приехал на все готовое”, третьи - просто из зависти, ведь и в эмиграции, и в России он больше всех писал и лучше всех жил.
