Вечно он где-то шляется, этот мальчишка!
– Огги?
Молчание.
Снова стук.
Юрсалка не то чтобы встревожился – ему скорее стало любопытно. Он выпростал ноги из-под одеяла, нагишом пробрался к своему палашу. Он был уверен, что это просто Огги дурачится, однако для утемотов настали тяжелые времена. Никогда не знаешь, чего ждать.
Сквозь щель в конической крыше якша сверкнула молния. Капли дождя, падающие сверху, на миг блеснули, точно ртуть. Следом прогрохотал раскат грома, от которого зазвенело в ушах.
И снова стук. Юрсалка напрягся. Осторожно пробрался к выходу между своими детьми и женами и немного помедлил, прежде чем открыть вход в якш. Огги, конечно, мальчишка озорной – возможно, именно поэтому Юрсалка так над ним трясется, – но швыряться камнями в отцовский якш посреди ночи? Озорство ли это?
Или злоба?
Юрсалка стиснул эфес меча. Его пробрала дрожь. Снаружи все лил и лил холодный осенний дождь. Новая беззвучная вспышка, за которой следует оглушительный гром.
Юрсалка отвязал полог и медленно отвел его в сторону концом клинка. Ничего было не видно. Казалось, весь мир шипит и пузырится, окутанный пеленой дождя, хлещущего по грязи и лужам. Этот звук напомнил ему шум Кийута.
Он нырнул наружу, под струи дождя, стиснул зубы, чтобы не стучали. Наступил пальцами на камень в грязи. Почему-то нагнулся и поднял этот камень, однако никак не мог разглядеть, что это. Понял только, что это не камень, а что-то мягкое: вроде куска вяленого мяса или побега дикой спаржи…
Новая молния.
Сперва он только моргнул и зажмурился от слепящего света. Потом прогремел гром – и с ним пришло понимание.
Кончик детского пальца… У него на ладони лежал отрубленный детский палец.
«Огги?!»
Юрсалка выругался, отшвырнул палец и принялся дико вглядываться в окружающую мглу. Гнев, горе и ужас – все было поглощено неверием.
«Этого не может быть!»
Ослепительно-белый зигзаг расколол небо, и на миг Юрсалка увидел весь мир: и пустынный горизонт, и далекие пастбища, и якши его родичей вокруг, и одинокую фигуру человека, стоящего не более чем в десяти метрах и смотрящего на него…
– Убийца, – сказал Юрсалка непослушными губами. – Убийца!
Он услышал чавканье грязи и приближающиеся шаги.
– Я нашел твоего сына, он заблудился в степи, – сказал ненавистный голос – И я решил вернуть его тебе.
Юрсалку ударило в грудь нечто вроде кочна капусты. Его охватила несвойственная ему паника.
– Т-ты жив! – выдавил он. – К-какая радость! Это б-бу-дет такая радость для всех нас!
Новая молния – и Юрсалка увидел его: гигантский силуэт, такой же дикий и стихийный, как гроза и ливень.
– Есть вещи, – проскрежетал из тьмы хриплый голос, – которые, раз расколов, уже не склеишь!
Юрсалка взвыл и ринулся вперед, бестолково размахивая палашом. Однако железные руки схватили его сзади. На лице что-то взорвалось. Палаш выпал из обмякших пальцев. Чужая рука обвила его горло, и Юрсалка тщетно колотил и царапал каменное предплечье. Он почувствовал, как пальцы его ног взрыли грязь, забулькал и ощутил, как нечто острое описало дугу повыше паха. По ногам потекло жаркое и влажное, и Юрсалка ощутил странное, непривычное чувство, будто тело его выдолбили и сделали полым.
Он поскользнулся и плюхнулся в грязь, судорожно подбирая вывалившиеся кишки.
«Я умер».
Короткая вспышка белого света – и Юрсалка увидел, склонившегося над ним человека, увидел безумные глаза и волчью ухмылку. А потом навалилась тьма.
– Кто я? – спросила тьма.
– Н-н-найюр, – выдавил он. – Уб-бийца мужей… Самый жестокий среди всех людей…
Пощечина, как будто он раб какой-нибудь.
– Нет. Я – твой конец. Я перережу все твое семя у тебя на глазах. Я разрублю твою тушу и скормлю ее псам. А кости твои истолку в пыль и пущу эту пыль по ветру. Я стану убивать всех, кто осмелится произнести твое имя или имя твоих отцов, пока слово «Юрсалка» не сделается таким же бессмысленным, как младенческий лепет. Я сотру тебя с лица земли, истреблю всякий твой след! Путь твоей жизни достиг меня, и дальше он не пойдет. Я – твой конец, твоя гибель и забвение!
Но тут тьму затопил шум и свет факелов. Его крики услышали! Юрсалка увидел босые и обутые ноги, топчущиеся по грязи, услышал брань, проклятия и стоны. Он видел, как его младший брат, выскочивший из якша голым по пояс, закружился и рухнул в грязь, как последний из его оставшихся в живых двоюродных братьев упал на колени, а потом, точно пьяный, свалился в лужу.
– Я ваш вождь! – ревел Найюр. – Либо сражайтесь со мной, либо смотрите на мой справедливый суд и расправу! Так или иначе, расправы не миновать!
Юрсалка, не испытывавший почему-то ни боли, ни страха, перекатил голову набок, оторвал лицо от глины и увидел, что вокруг собирается все больше и больше утемотов. Факелы мигали и шипели под дождем, их оранжевый свет временами бледнел во вспышках молний. Он увидел, как одна из его жен, голая, в одной только медвежьей шкуре, которую подарил ей его отец, с ужасом, не отрываясь, смотрит на то место, где он лежит. Потом с отсутствующим лицом побрела к нему. Найюр ударил ее – сильно, как бьют мужчину. Она вывалилась из шкуры и упала, недвижная и нагая, к ногам своего вождя. Она казалась мертвой.
– Этот человек, – прогремел Найюр, – предал своих родичей на поле битвы!
Юрсалке удалось выкрикнуть:
– Чтобы освободить нас! Чтобы избавить утемотов от твоего ига, извращенец!
– Вы слышали, он сам признался! Он должен быть предан смерти, сам он и все его домочадцы!
– Нет… – прохрипел Юрсалка, но немота вновь брала свое. Где же тут справедливость? Да, он предал своего вождя – но ради чести. А Найюр предал своего вождя, своего отца, ради любви другого мужчины! Ради чужеземца, который умел говорить убийственные слова! Где же тут справедливость?
Найюр раскинул руки, словно хотел схватить грозовые тучи.
– Я – Найюр урс Скиоата, укротитель коней и мужей, вождь утемотов, и я вернулся из мертвых! Кто посмеет оспаривать мое решение?
Дождь продолжал падать вниз, завиваясь спиралями. Все смотрели с ужасом, но никто не решался перечить безумцу. Потом женщина, полукровка, наполовину норсирайка, которую Найюр взял в жены, вырвалась из толпы и бросилась ему на шею, неудержимо рыдая. Она колотила его по груди слабыми кулачками и стенала что-то невнятное. Найюр на миг прижал ее к себе, потом сурово отстранил.
– Это я, Анисси, – сказал он с постыдной нежностью. – Я жив и здоров.
Потом обернулся от нее к Юрсалке. При свете факелов он казался демоном, при свете молний – призраком.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
